Глава XII. Солнце над двором

«Солнце в зените, пыль под ногами,

Брат состязается в  с братом.

Правда зажата между зубами,

Сердце заковано в сталь и латы.

Смех на просторе — чистый и звонкий,

Да над крыльцом — тишина и дозор.

Тянется жизнь паутиною тонкой,

Пряча под солнцем немой приговор».

Месяцы текли один за другим, сливаясь в ровное, неторопливое русло.

Жизнь в Киеве входила в свои берега — широкая, полноводная река государственного долга и семейного уклада.

Казалось, всё устроилось именно так, как велели боги и воля старого князя.

Но под этой гладью, в самой глубине сердец, всё еще билось неспокойное, темное пламя.

В тот день солнце стояло в самом зените.

Раскаленное, щедрое, оно заливало княжеский двор жидким золотом.

Пыль под ногами была мягкой, как мука, и пахла сухой травой.

Воздух замер, густой от летнего зноя и гортанного мужского смеха.

Княгиня Всеслава стояла на высоком крыльце, подобно изваянию из светлого камня.

Её руки покойно лежали на перилах, но взгляд был прикован к тому, что творилось внизу, на утоптанном пятачке земли.

Там, в самом центре круга, сошлись двое.

Ярослав и Мирослав.

Они вышли без доспехов — в одних лишь льняных портках, с обнаженными торсами.

Солнце жадно облизывало их кожу, загорелую до медного блеска, и отражалось в черных и соломенных волосах.

Тела, выточенные годами тренировок, играли каждым мускулом: широкие плечи, мощные спины, руки, привыкшие держать вес меча так же естественно, как дыхание.

Капли пота катились по ложбинкам мышц, сверкая на свету, словно капли живой ртути.

Они двигались стремительно.

Точно.

Красиво.

Это не была драка насмерть — это был танец равных.

Мирослав шел в атаку первым — резко, с тем сокрушительным напором.

Он давил весом, теснил, заставляя Ярослава отступать к самому краю пятачка.

Его удары были прямыми и честными, как он сам.

Ярослав отвечал иначе.

Он был гибче.

Он не принимал силу на себя, а пропускал её мимо, уходя из-под ударов в последний миг.

Он ловил ритм соперника, выжидал — и вдруг сам бросался вперед, меняя темп, заставляя Мирослава спотыкаться о собственную инерцию.

Пыль взлетала серыми облачками под их босыми ногами.

Дыхание обоих стало тяжелым, хриплым, но в глазах горел не гнев, а чистый, первобытный азарт.

— Давай, княжич, не посрамись!

— Мирослав, жми его к стене!

— Гляди, как вертится, ужом уходит!

Дружинники, обступившие их полукругом, не жалели глоток.

Смех и подначки летели со всех сторон.

— Осторожней, а то княгиня заглядится на Мирослава!

— Не осрамись перед женой, Ярослав!

Смех волной прошел по двору.

В этом шуме, в этой солнечной простоте всё на мгновение стало легким.

Ярослав поймал руку друга, развернул его, и они оба, не удержав равновесия, рухнули в пыль, сцепившись в тугой узел.

На секунду они замерли, тяжело дыша.

А потом… разом рассмеялись.

Громко, открыто.

В этот миг с них спало всё: и тяжесть венца, и тени прошлого, и мысли о будущем.

Остались только два воина, которым было просто и хорошо под этим небом.

Они поднялись, отряхиваясь.

Пот стекал по их груди, блестя на солнце.

Ярослав резким жестом откинул со лба мокрые волосы.

Мирослав ухмыльнулся, тяжело хлопая его по плечу: — Растешь, княжич!

— Стараюсь, — ответил Ярослав, улыбаясь.

И в этой улыбке было что-то настоящее.

Не натянутое.

Не выверенное.

Живое.

Теплое.

Не предназначенное для послов или пиров.

Княгиня Всеслава сверху видела всё.

Её взгляд скользил по играющим мускулам мужа, по его смеющемуся лицу.

Она видела, что здесь, в пыли двора, он был свободнее и счастливее, чем в её покоях.

Она понимала это горькое различие, но не отвернулась.

Она училась принимать его таким — разделенным надвое.

Ярослав на мгновение поднял голову и встретился с ней глазами.

Улыбка на его лице чуть померкла, сменившись вежливым вниманием.

Короткий кивок.

Она ответила тем же — едва заметным движением головы.

В этом молчаливом обмене было признание: я вижу твою радость, и я не стану её отнимать.

А в тени крепостной стены, за пределами солнечного круга, застыл Мирослав.

Он не кричал и не шутил вместе с остальными.

Он просто смотрел.

Смотрел на то, как Ярослав дышит, как его кожа блестит, как он запрокидывает голову, глотая воду из ковша.

В этом взгляде Мирослава было всё: и яростная гордость за своего князя, и тупая, непроходящая боль, и любовь, которую он заковал в железо своего молчания.

Он видел каждое движение Ярослава, чувствовал его усталость как свою собственную.

Солнце стояло высоко.

День был ослепительно светлым.

Жизнь продолжалась, упрямо и неумолимо.

И чем ярче был этот свет, тем гуще становились тени, скрывающие то, что нельзя было произнести вслух, но что уже невозможно было вырвать из сердца.