Глава XXII. Пепел на круче.

«Встань!

Я молю!

Обернись ко мне тенью!

Я прокляну своё происхожденье!

Пусть рухнет Киев!

Пусть тлеет престол!

Лишь бы ты снова за руку вёл!

Три дня и три ночи… ладонь на холме.

Ты спишь в тишине.

Я сгораю в огне….

Степан ворвался в покои Ярослава, когда за окнами еще синел предрассветный туман. Он был бледен, как покойник, и одежда его была в беспорядке. — Княже… — голос Степана сорвался. — Отец… Остромир… Они послали убийц. На юг. За ним. Ярослав не дослушал. Он не стал звать стражу, не стал облачаться в доспехи. В чем был — в одной рубахе и сапогах — он бросился на конюшню. Путь, который дружина преодолевала за неделю, Ярослав пролетел за трое суток. Он гнал коня так, что у животного изо рта шла кровавая пена. Пыль забивала легкие, пот застилал глаза, но внутри у князя горел один единственный пожар: «Только бы успеть. Только бы не опоздать». В лагерь на границе он не въехал — он влетел разъярённым зверем. Конь под ним рухнул замертво прямо у первых костров, а Ярослав, грязный, мокрый, с безумным взглядом, вскочил на ноги. Дружина встретила его в гробовом молчании. Могучие витязи, не знавшие страха, стояли, склонив головы. Шлемы были сняты. — Где он?! — выкрикнул Ярослав, и голос его сорвался на хрип. Старый сотник, чей щит не раз прикрывал Мирослава, поднял глаза, полные слез: — Убили, княже… И не степняки то были. Свои. В бок. В грудь. Закололи…. Ярослав пошатнулся, словно его самого пронзили мечом. Его повели к круче у реки. Там, где Днепр изгибался, прощаясь с лесами и уходя в степь, высился свежий холм земли. Княжич упал на эту могилу замертво. Он обнял сырую землю так, будто пытался пробиться сквозь неё, дотянуться до еще теплого тела, вытащить его обратно в мир живых. И тогда над рекой раздался крик. Это не был плач человека. Это был звериный рык, перемешанный с волчьим воем. Крик раненого хищника, у которого вырвали сердце вместе с ребрами. Дружинники отворачивались, закрывали уши — этот звук пробирал до костей, в нем была вся боль мира, вся невыносимость утраты. Три дня и три ночи Ярослав не поднимался. Он не пил и не ел. Дождь смывал пыль с его лица, перемешивая её со слезами. Он шептал что-то в землю. Гладил траву. Звал его по имени, которое теперь принадлежало только вечности. Дружина пыталась подойти, но Ярослав рычал, не подпуская никого к своему мертвому сокровищу. Только когда на горизонте показался всадник — изможденный Степан, сумевший вырваться из-под стражи отца — воины облегченно выдохнули. Степан подошел тихо. Он сел рядом в грязь. Долго сидел молча глотаючи слёзы. А просто положил руку на плечо Ярослава. — Он слышит тебя, княже, — тихо сказал Степан. — Но ты нужен нам живым. Чтобы те, кто это сделал, не спали спокойно. Ярослав медленно поднял голову. Лицо его постарело на десять лет. В глазах больше не было огня — только холодный, мертвый лед. Эпилог В те суровые времена, когда сталь была законом, а честь рода — единственной мерилом правды, быть счастливым вопреки воле богов и людей не полагалось. Запретная любовь на берегах Днепра была красивой и страшной легендой, которую шепотом пересказывали друг другу воины у костров. Ярослав вернулся в Киев другим человеком. Он стал великим правителем, мудрым и жестким. Он любил сына, уважал Всеславу, которая стала единственной опорой и защитницей. Но каждую весну, когда зацветал ковыль и Днепр вскрывался ото льда, князь уезжал на юг. Один. Без охраны. Он стоял на круче, глядя, как река несет свои воды в бесконечную степь. И под его богатой одеждой, на кожаном шнурке, висело старое серебряное кольцо, которое вложил в его ладонь один из дружинников,оно покрытое темными пятнами, которые не смог смыть ни один дождь. Ибо в те времена можно было завоевать полмира, основать города и крестить народы. Но нельзя было просто любить того, кого выбрало сердце. Счастье было ценой в жизнь. И эту цену они заплатили сполна.