Глава XXII. Пепел на круче.

«Встань!

Я молю!

Обернись ко мне тенью!

Я прокляну своё происхожденье!

Пусть рухнет Киев!

Пусть тлеет престол!

Лишь бы ты снова за руку вёл!

Три дня и три ночи… ладонь на холме.

Ты спишь в тишине.

Я сгораю в огне….

Степан ворвался в покои Ярослава, когда за окнами еще синел предрассветный туман.

Он был бледен, как покойник, и одежда его была в беспорядке.

— Княже… — голос Степана сорвался. — Отец… Остромир… Они послали убийц. На юг. За ним.

Ярослав не дослушал.

Он не стал звать стражу, не стал облачаться в доспехи.

В чем был — в одной рубахе и сапогах — он бросился на конюшню.

Путь, который дружина преодолевала за неделю, Ярослав пролетел за трое суток.

Он гнал коня так, что у животного изо рта шла кровавая пена.

Пыль забивала легкие, пот застилал глаза, но внутри у князя горел один единственный пожар: «Только бы успеть. Только бы не опоздать».

В лагерь на границе он не въехал — он влетел разъярённым зверем.

Конь под ним рухнул замертво прямо у первых костров, а Ярослав, грязный, мокрый, с безумным взглядом, вскочил на ноги.

Дружина встретила его в гробовом молчании. Могучие витязи, не знавшие страха, стояли, склонив головы. Шлемы были сняты.

— Где он?! — выкрикнул Ярослав, и голос его сорвался на хрип.

Старый сотник, чей щит не раз прикрывал Мирослава, поднял глаза, полные слез: — Убили, княже… И не степняки то были. Свои. В бок. В грудь. Закололи….

Ярослав пошатнулся, словно его самого пронзили мечом. Его повели к круче у реки.

Там, где Днепр изгибался, прощаясь с лесами и уходя в степь, высился свежий холм земли.

Княжич упал на эту могилу замертво.

Он обнял сырую землю так, будто пытался пробиться сквозь неё, дотянуться до еще теплого тела, вытащить его обратно в мир живых.

И тогда над рекой раздался крик.

Это не был плач человека.

Это был звериный рык, перемешанный с волчьим воем.

Крик раненого хищника, у которого вырвали сердце вместе с ребрами.

Дружинники отворачивались, закрывали уши — этот звук пробирал до костей, в нем была вся боль мира, вся невыносимость утраты.

Три дня и три ночи Ярослав не поднимался.

Он не пил и не ел.

Дождь смывал пыль с его лица, перемешивая её со слезами.

Он шептал что-то в землю.

Гладил траву.

Звал его по имени, которое теперь принадлежало только вечности.

Дружина пыталась подойти, но Ярослав рычал, не подпуская никого к своему мертвому сокровищу.

Только когда на горизонте показался всадник — изможденный Степан, сумевший вырваться из-под стражи отца — воины облегченно выдохнули.

Степан подошел тихо.

Он сел рядом в грязь.

Долго сидел молча глотаючи слёзы.

А просто положил руку на плечо Ярослава.

— Он слышит тебя, княже, — тихо сказал Степан. — Но ты нужен нам живым. Чтобы те, кто это сделал, не спали спокойно.

Ярослав медленно поднял голову.

Лицо его постарело на десять лет.

В глазах больше не было огня — только холодный, мертвый лед.

Эпилог

В те суровые времена, когда сталь была законом, а честь рода — единственной мерилом правды, быть счастливым вопреки воле богов и людей не полагалось.

Запретная любовь на берегах Днепра была красивой и страшной легендой, которую шепотом пересказывали друг другу воины у костров.

Ярослав вернулся в Киев другим человеком.

Он стал великим правителем, мудрым и жестким.

Он любил сына, уважал Всеславу, которая стала единственной опорой и защитницей.

Но каждую весну, когда зацветал ковыль и Днепр вскрывался ото льда, князь уезжал на юг.

Один.

Без охраны.

Он стоял на круче, глядя, как река несет свои воды в бесконечную степь.

И под его богатой одеждой, на кожаном шнурке, висело старое серебряное кольцо, которое вложил в его ладонь один из дружинников,оно покрытое темными пятнами, которые не смог смыть ни один дождь.

Ибо в те времена можно было завоевать полмира, основать города и крестить народы.

Но нельзя было просто любить того, кого выбрало сердце.

Счастье было ценой в жизнь.

И эту цену они заплатили сполна.