Писательница просыпается к вечеру

Природа создала меня совой. Работодатель решил, что я жаворонок. Мы с природой по этому поводу возмущены, но работодатель, кажется, не собирается пересматривать своё решение.

Поэтому каждое утро в шесть часов я оказываюсь в торговом центре, вооружённая шваброй, рабочей одеждой и надеждой когда-нибудь снова лечь спать.

Впрочем, надежда эта вполне осуществима.

В отличие от некоторых других моих надежд, для неё не требуется ни языкового сертификата, ни издательского контракта, ни благосклонности судьбы. Достаточно закончить смену и добраться до дома. Именно этим я и занимаюсь.

Утром я могу быть вполне работоспособной.

Могу мыть полы, приводить помещения в порядок, выполнять привычные обязанности и даже слегка пританцовывать под японский сити-поп.

Но не стоит путать работоспособность с бодростью. Это совершенно разные вещи. Например, телефон тоже может продолжать работать при десяти процентах заряда. Он даже способен открывать приложения и принимать звонки. Но если вы попросите его одновременно включить навигатор, камеру и фонарик, он, скорее всего, выскажет своё отношение к происходящему и выключится.

Вот примерно так чувствую себя я после утренней смены. Только у телефона хотя бы есть возможность показать предупреждение: Низкий заряд батареи. Мне приходится выражать это состояние лицом. 

Когда я возвращаюсь домой, во мне еще нет ни писательницы, ни художницы, ни женщины с грандиозными планами на будущее. Есть только человек, который хочет поесть. Желательно вкусно. И желательно в ближайшее время. 

Я снимаю рабочую одежду, переодеваюсь во что-нибудь домашнее и отправляюсь на кухню. Еда после работы обладает совершенно особенным вкусом. Возможно, дело в голоде. Возможно, в усталости.

А возможно, организм просто искренне благодарен за то, что его наконец перестали заставлять двигаться по торговому центру с уборочным инвентарем.

Я ем. И постепенно возвращаюсь к жизни. Не полностью, конечно. Для полного восстановления требуется следующий этап. Сон. 

Существует множество красивых представлений о жизни творческого человека. Писатель просыпается на рассвете. Заваривает ароматный кофе. Садится у окна, за которым медленно поднимается солнце, и начинает работать над новым романом. Лучше всего, если у него при этом имеется старинный письменный стол, несколько десятков книг в кожаных переплетах и кот, который загадочно смотрит вдаль.

Я тоже писательница. Но на рассвете я обычно мою пол. А после работы ложусь спать. Полагаю, если бы обо мне снимали биографический фильм, именно этот момент стал бы серьезным испытанием для режиссёра.

— Итак, героиня возвращается домой. Что происходит дальше?

— Она ест.

— Прекрасно. А потом?

— Спит.

— А творческий поиск? Внутренний конфликт? Вдохновение?

— Всё после сна.

— Но зритель должен увидеть её путь к литературному величию!

— Тогда пусть подождёт, пока она выспится.

Я вообще считаю, что сон недостаточно уважают в искусстве. Люди охотно рассказывают о том, как великие писатели работали ночами, забывали поесть, страдали, мучились и создавали шедевры на грани нервного истощения. Но почти никто не рассказывает, как замечательно иногда поспать после работы. А зря.

Это тоже своего рода искусство.

Особенно когда ты сова, которую обстоятельства вынудили жить по расписанию жаворонка. Я ложусь в постель. Иногда ещё думаю, что неплохо было бы сделать что-нибудь полезное. Почитать. Разобрать фотографии. Посмотреть, как продвигаются дела с публикацией книги.

Но организм категорически против. Он уже достаточно сделал полезного за сегодня. Поэтому я закрываю глаза. И засыпаю. Без угрызений совести. Ну, почти. Когда я просыпаюсь, день уже успевает немного измениться. Солнце стоит иначе. За окном другой свет. Утренние часы остались позади, и впереди ещё есть время, которое никому не обещано. Я не обязана провести его за уборкой. Не должна никуда спешить. И самое главное — могу сама решить, чем заняться. 

Сначала я прихожу в себя. Это не всегда быстрый процесс. Иногда после сна я некоторое время напоминаю компьютер, который слишком долго устанавливает обновления. Глаза уже открыты. Система запущена. Но пользоваться ею пока не рекомендуется. Я могу посидеть, посмотреть в телефон, заняться домашними мелочами. Иногда просто ничего не делать. И постепенно замечаю, что во мне появляется энергия.

Та самая, которой утром почему-то не было.

Часы идут вперёд, а я, вопреки всякой логике, становлюсь бодрее.

Потому что я сова.Мой организм убеждён, что настоящий день начинается тогда, когда приличные люди уже начинают задумываться об ужине. И, пожалуй, именно в этом заключается главная трагикомедия моей жизни.

Работа требует меня в шесть утра. А вдохновение приходит вечером. Эти двое совершенно не умеют договариваться. 

Я ненавижу верхний свет. Не просто не люблю. Именно ненавижу. По-моему, потолочные люстры придумали люди, которым совершенно безразлично душевное состояние окружающих. Стоит включить верхний свет, и даже самая уютная квартира немедленно превращается в помещение, где собираются проводить инвентаризацию.

Всё становится слишком отчетливым. Каждая вещь видна. Каждый угол освещен. Кажется, что сейчас кто-нибудь войдет с папкой документов и начнёт проверять, правильно ли ты существуешь.

Нет уж.

Спасибо.

Мне достаточно проверок в реальной жизни.

По вечерам у меня горит торшер. Его мягкий свет не пытается захватить всю комнату. Он спокойно освещает пространство вокруг себя, оставляя углы в полумраке. От этого квартира кажется тише. Теплее. Даже воздух будто становится мягче.

Я люблю такие вечера. За окном постепенно темнеет. День заканчивается для большинства людей, а для меня начинается самая интересная его часть. Я включаю музыку. Открываю ноутбук. И возвращаюсь к рукописи. У меня есть две работы. За одну мне платят шесть евро в час. За вторую пока не платят ничего. Причём вторая требует значительно больше эмоциональных вложений, не предусматривает оплачиваемого отпуска и периодически доводит меня до слёз. С экономической точки зрения ситуация выглядит довольно сомнительно. Но я всё равно предпочитаю вторую.

В торговом центре мне нужно выполнить конкретные задачи. Вымыть. Убрать. Привести в порядок. Результат понятен, его можно увидеть и проверить. С литературой всё гораздо сложнее. Иногда я сижу над одним предложением несколько минут.

Переставляю слова. Удаляю. Пишу заново. Потом возвращаю первоначальный вариант, потому что он, как выяснилось, был не так уж плох. После этого смотрю на часы и понимаю, что потратила четверть часа, чтобы в конечном итоге не изменить ничего. Если бы мне платили за такую работу по количеству исправленных предложений, я бы уже давно обанкротилась. Но меня это не останавливает. Потому что здесь я занимаюсь тем, что люблю. Не тем, что нужно сделать ради зарплаты. Не тем, что пришлось выбрать из-за обстоятельств. А тем, к чему меня тянет само собой.

Я открываю документ. И чувствую, как постепенно меняется настроение. Утром я думала о том, как закончить работу и добраться домой. Теперь мне хочется остаться здесь подольше. За ноутбуком. С музыкой. В мягком свете торшера. Я не составляю специальных плейлистов для каждой сцены. Мне кажется, это потребовало бы отдельной творческой профессии. Сначала пришлось бы решить, какая музыка подходит для грустного диалога. Потом — какая для романтической сцены.

Потом — что слушать, когда персонаж переживает душевный кризис, но при этом находится на кухне и режет хлеб.А если сцена одновременно романтическая, грустная и происходит во время дождя? Нет, спасибо. У меня и без того достаточно сложностей.

Я просто включаю то, что нравится. Иногда музыка удивительно точно совпадает с настроением написанного. Словно кто-то заранее знал, о чём я собираюсь рассказывать. А иногда песня совершенно не подходит.

Представьте: героиня моего романа переживает один из самых тяжёлых моментов своей жизни. Она стоит перед выбором, от которого зависит всё её будущее. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы передать ее отчаяние. И тут в наушниках начинается что-нибудь настолько жизнерадостное, что хочется немедленно отправиться танцевать. Приходится переключать.

У моих персонажей и так хватает проблем.

Не хватало ещё, чтобы автор устраивал им дискотеку во время трагедии.

Я нажимаю кнопку.

Звучит другая песня.

Теперь всё хорошо. Можно продолжать страдать. Разумеется, исключительно в литературных целях.

Когда я пишу, время начинает вести себя странно. В торговом центре оно иногда тянется мучительно медленно. Особенно если я устала. Особенно если плохо спала. Особенно если впереди ещё много работы, а мне уже хочется домой. Я могу посмотреть на часы, выполнить несколько задач, снова посмотреть на часы и обнаружить, что прошло всего десять минут. Десять. Минут. За которые, по моим ощущениям, вполне могла бы закончиться небольшая историческая эпоха.

Но вечером всё наоборот. Я сажусь за ноутбук. Пишу несколько абзацев. Перечитываю. Исправляю. Продолжаю. И вдруг оказывается, что прошёл час. Или два. А я даже не заметила. Возможно, это самое точное определение любимого дела. Когда тебе не хочется постоянно проверять, сколько времени осталось до его окончания. Я люблю этот момент. Когда история постепенно начинает существовать почти самостоятельно.

Когда персонажи становятся настолько знакомыми, что иногда заранее понимаешь, что именно они скажут.

Когда вдруг находится нужная фраза. Не обязательно красивая. Не обязательно сложная. Просто правильная. Та, после которой хочется остановиться на секунду и перечитать написанное. Я могу улыбнуться. Иногда тихонько сказать себе:

— Ну вот. Теперь хорошо.

И продолжить. Никто этого не видит. Никто не оценивает мою работу. Никто не выдает мне премию за удачный абзац. Но мне всё равно приятно. Наверное, потому, что некоторые вещи хочется делать даже тогда, когда за них не обещают награды.

Иногда я думаю о том, сколько разных жизней помещается в одном человеке. Днём я могу быть уставшей женщиной, которая возвращается с работы и мечтает поспать. Вечером — автором романа, где происходят события, которых никогда не было в действительности.

Я могу писать о любви, которую пережила сама. О боли, которую долго не могла объяснить. О людях, которых придумала. О чувствах, которые когда-то казались слишком большими, чтобы вместиться в обычные слова.

Когда я писала свой первый взрослый роман, мне было важно не только рассказать историю. Мне хотелось сохранить воспоминания. Те, которые со временем неизбежно начинают стираться. Голоса. Разговоры. Мелкие подробности. Ощущения, которые когда-то составляли целую жизнь, а потом постепенно превратились в прошлое. Я писала и иногда плакала. Потом продолжала. И с каждой новой главой мне становилось немного легче. Когда роман был закончен, я испытала удивительное чувство. Не опустошение. Не сожаление. Гордость. Я смотрела на написанное и думала: Какая же я молодец. А потом появилась другая мысль. Я ведь могу ещё ого-го. И, как выяснилось, действительно могла.

За одной историей последовали другие. Появились новые персонажи. Новые темы. Новые рукописи. И вот теперь по вечерам я сижу под торшером и продолжаю писать. Иногда мне трудно поверить, что всё это создала я. Не какая-нибудь знаменитая писательница.

Не женщина, у которой есть отдельный кабинет, литературный агент и достаточно денег, чтобы никогда не думать о коммунальных счетах.

А я. Та самая, которая утром мыла пол.

Есть один вопрос, который мне иногда хочется задать миру. Почему мы так часто определяем человека по тому, за что ему платят? Если я говорю, что работаю уборщицей, это правда. Если говорю, что я писательница, это тоже правда. Но почему-то первое утверждение кажется окружающим более убедительным. Наверное, потому, что за него я получаю зарплату. А второе пока существует без финансового подтверждения. Будто писательницей можно стать только после того, как кто-нибудь переведет тебе деньги за написанные слова.

Мне это кажется странным.

Ведь когда я преподавала английский, я не переставала быть учительницей в тот момент, когда заканчивался урок.

Я оставалась ею, когда готовила материалы дома, читала книги, придумывала задания и переживала за своих учеников.Почему же с писательством должно быть иначе?

Я пишу романы. Довожу их до конца. Перечитываю. Исправляю. Думаю о том, как они будут выглядеть в виде настоящих книг. Разве этого недостаточно, чтобы называть себя писательницей? Конечно, я мечтаю о публикациях. Мечтаю о читателях. О книгах, которые можно взять с полки, открыть и почувствовать запах бумаги. Хочу однажды получить за свою работу деньги.

Было бы даже забавно.

Представляю, как впервые посмотрю на гонорар и подумаю:

Надо же. Оказывается, мои выдуманные люди способны оплачивать вполне реальные счета.

Но пока этого не произошло, я не собираюсь отказываться от слова «писательница». Я слишком много времени провела за рукописями, чтобы ждать чьего-нибудь разрешения.

Иногда вечером я устаю. Не от физической работы. От слов.

Они вдруг перестают складываться так, как мне хочется. Предложения получаются неуклюжими. Диалоги звучат неправдоподобно. Герои ведут себя так, будто сами не понимают, зачем оказались в этой истории.

В такие моменты я могу раздражаться. Удалять написанное. Возвращать. Снова удалять. Потом откинуться на спинку стула и посмотреть куда-нибудь в сторону. Торшер по-прежнему горит. Музыка играет. За окном темно.

Никто не требует, чтобы я немедленно закончила главу. И это очень важное отличие. Я могу остановиться. Могу закрыть документ. Могу вообще ничего сегодня не писать. Мои книги не исчезнут оттого, что я решила отдохнуть.

Но чаще всего я просто делаю небольшую паузу. Переключаю песню. Перечитываю последний удачный абзац. И постепенно нахожу дорогу обратно в историю. 

Мне нравится думать, что творчество — это не только вдохновение. Это ещё и возвращение. К тексту, который вчера не получился. К рисунку, который хочется закончить.

К идее, которая не даёт покоя. К самой себе. Я возвращаюсь снова и снова. Не потому, что обязана. А потому, что мне хочется.

Ближе к полуночи я иногда замечаю, что глаза начинают уставать. Сначала совсем немного. Потом я несколько раз перечитываю одно предложение и понимаю, что смысл постепенно ускользает. Персонажи еще готовы продолжать.

У них впереди любовь, предательства, трагедии, признания и прочие неприятности, которыми я щедро снабжаю их ради интересного сюжета.

Но их создательница уже хочет спать.

Обычно к двенадцати или часу ночи организм наконец вспоминает, что завтра ему снова предстоит ранний подъем. И начинает настойчиво намекать на необходимость прекратить литературную деятельность.

Я смотрю на часы. Вздыхаю. Иногда хочется написать ещё немного. Закончить сцену. Добавить один абзац. Узнать, что будет дальше. Хотя последнее особенно смешно.

В конце концов, это я должна знать, что будет дальше.Но иногда не знаю. И мне нравится это ощущение. Словно история живёт немного отдельно от меня.

Я сохраняю документ. На всякий случай проверяю, сохранился ли он. Потому что потерять несколько часов написанного текста — это трагедия, которую я категорически отказываюсь включать в собственную биографию.

Потом закрываю ноутбук. Музыка замолкает. Комната становится ещё тише. Торшер продолжает освещать небольшой участок пространства, где только что существовал целый выдуманный мир. А я сижу и несколько секунд смотрю на закрытый компьютер. Иногда улыбаюсь. Иногда думаю о том, что получилось написать. Иногда просто чувствую приятную усталость. Совсем не такую, как после уборки. Тело почти не работало. Зато где-то внутри меня происходила огромная жизнь.

Я знаю, что завтра утром снова прозвенит будильник. Знаю, что мне придётся встать гораздо раньше, чем хотелось бы. Снова отправиться в торговый центр. Снова надеть рабочую одежду. Снова взять в руки швабру.

И, возможно, снова подумать о том, что мне хочется совсем другой жизни. Но сейчас я не чувствую себя человеком, у которого эта жизнь отнята. Потому что вечером она была у меня. Пусть всего несколько часов. Пусть в небольшой квартире. Пусть при свете одного-единственного торшера. Но это были мои часы. Никто не определял, что я должна сделать. Никто не измерял мою работу количеством вымытых метров. Никто не составлял мне график. Я сама выбирала музыку. Сама решала, о чём писать.

Сама придумывала слова, которыми мои герои признавались в любви, прощались, плакали или пытались начать всё заново.

И в эти часы мне не нужно было доказывать, что я способна на большее. Я просто делала то, на что способна.

Наверное, именно поэтому я так люблю вечера. Утром мир предъявляет мне свои требования. Вечером я наконец могу услышать собственные желания. Я выключаю торшер. Комната погружается в темноту.

Где-то за окном продолжается жизнь. Проезжают машины, светятся чужие окна, кто-то только возвращается домой, а кто-то, возможно, тоже сидит над рукописью и никак не может придумать подходящее окончание главы.

Мне хочется верить, что таких людей много. Тех, кто днём занимается одним делом, а вечером возвращается к тому, что по-настоящему любит. Кто-то рисует после работы в магазине. Кто-то пишет стихи после смены в больнице. Кто-то учится играть на гитаре, когда дети уже уснули. Кто-то шьёт, лепит, сочиняет музыку, снимает маленькие фильмы или просто мечтает однажды попробовать. И, возможно, каждый из нас иногда думает, что настоящая жизнь начнется потом. Когда появятся деньги. Когда найдется подходящая работа. Когда станет больше свободного времени. Когда кто-нибудь заметит наши способности. Когда наконец всё сложится. 

Я тоже так думала. И иногда продолжаю думать. Но сегодня вечером, закрывая ноутбук, я вдруг понимаю одну простую вещь. Мне не обязательно ждать, пока жизнь станет другой, чтобы заниматься тем, что люблю. Я уже занимаюсь. У меня есть работа, которая оплачивает счета.

Есть тело, которое устает и требует дневного сна.

Есть характер совы, совершенно не приспособленный к шестичасовым подъёмам. Есть торшер, музыка и ноутбук. И есть истории, которые мне хочется рассказать.

Конечно, я мечтаю однажды поменять местами свои две жизни. Чтобы писать днём. Чтобы творчество приносило деньги. Чтобы не приходилось просыпаться затемно и идти на работу, от которой иногда так устаёшь.

Но пока всё устроено иначе. Пока уборщица зарабатывает на жизнь писательнице. Кормит её. Оплачивает электричество для ее любимого торшера. Обеспечивает ей возможность сидеть вечерами за ноутбуком и придумывать судьбы людей, которых никогда не существовало. Пожалуй, писательнице стоит быть немного благодарнее своей утренней коллеге.

В конце концов, та встаёт ради неё в такую рань.

Я забираюсь под одеяло. Устраиваюсь поудобнее. В голове ещё мелькают обрывки фраз из только что написанной главы. Но я не пытаюсь их удержать. Завтра вспомню. А если не вспомню — придумаю что-нибудь другое.

Я закрываю глаза. Через несколько часов снова начнется рабочий день. И всё-таки засыпаю я с приятным чувством. Сегодня я не только мыла полы. Сегодня я написала ещё немного своей книги. Ещё несколько страниц. Ещё несколько абзацев. Ещё несколько строк, которых вчера не существовало. Возможно, однажды их прочитает кто-нибудь незнакомый. Возможно, улыбнётся. Или узнает в них себя. А может быть, просто перевернет страницу и захочет узнать, что будет дальше.

Я не знаю. Но мне нравится думать об этом. Потому что утром, когда я мою пол, результат моей работы постепенно исчезает под чужими ногами.

А вечером я пишу слова, которые, возможно, останутся гораздо дольше.

И перед тем как окончательно уснуть, я успеваю подумать:

Надо же. Какой всё-таки странный у меня график.

В шесть утра просыпается уборщица. А к вечеру — писательница. И, кажется, обеим пора выспаться.