Проводник

Антона привезли в лабораторию Элины под охраной. Он был бледен, его глаза бегали, не задерживаясь ни на чём надолго. На его руках и шее проступали странные, похожие на фракталы, красные узоры — психосоматическая реакция.

«Он не говорит, но мы можем считать его мозговую активность», — сказала Элина, накладывая на виски Антона датчики.

На экране энцефалографа вместо хаотичных волн возник чёткий, повторяющийся паттерн. Тот самый узор, что он видел в разломе.

«Это не его ритм, — ахнула Лира. — Это… внешний ритм. Он его поймал, как антенна».

Элина увеличила масштаб, совместив паттерн мозга Антона с данными о колебаниях ближайшего разлома. Они были идентичны. Сдвиг по фазе — ноль.

Антон вдруг заговорил, его голос был чужим, монотонным:

«Точка входа – 34.7 градуса северной широты, 145.2 восточной. Глубина резонанса – семь тактов. Плотность тьмы – возрастает. Она не пустая. Она тесная. Полная. Мысли там тяжёлые. Они тонут».

Он указал пальцем на пустую стену. «Там. Разлом. Он дышит. Раз. Два. Три…»

Каждый счёт совпадал с импульсом на графике. Антон стал живым сейсмографом Геспериды. Первым Проводником. И его диагноз был ужасен: тьма — это не отсутствие. Это иное наполнение. И оно приближается.