Глава 8

Глава восьмая. Сад на вершине

Подъём на гору занял у Синди почти весь день.

Она не считала часы — просто шла, переставляя ноги, хватаясь за выступы, отдыхая на плоских камнях, которые солнце нагревало до состояния тёплого хлеба, только что вынутого из печи. Потом солнце начало клониться к западу, тени стали длиннее, резче, отчётливее, а воздух — прохладнее и суше, как бывает только высоко над землёй, где ветер не пахнет ни морем, ни лесом, а чем-то иным — чистым, разрежённым, почти неземным.

Лес остался внизу. Сначала он ещё цеплялся за склоны, пытался удержать её, шелестел листвой, протягивал ветви, но с каждым шагом деревья становились ниже, реже, корявее, пока не превратились в жалкие карлики, прижавшиеся к камню, а потом исчезли совсем. Остались только скалы — серые, бурые, покрытые лишайником, — да небо. Огромное. Глубокое. Такое, что, если долго смотреть в него, начинало казаться, будто это не небо, а океан, перевёрнутый вверх дном, и ты плывёшь по поверхности, задрав голову, как рыба перевёртыш.

Синди шла и думала о том, что, наверное, она уже должна была устать до смерти. Должна была упасть где-нибудь на полпути, свернуться калачиком и уснуть. Но не уставала. Не падала. Не засыпала. Тело, которое ещё вчера ныло от боли, сегодня слушалось легко и охотно, как хорошо смазанный механизм. Руки сами находили, за что схватиться. Ноги сами выбирали, куда ступить. Дыхание само держало ритм — вдох на три шага, выдох на четыре. Она не думала об этом. Просто шла. И гора принимала её.

«Интересно, — мелькнуло в голове, — это остров меня лечит? Или я просто перестала бояться? Или и то и другое?»

Она не стала додумывать. Не было времени. И желания. Она просто шла.

Кулон в кармане пиджака молчал. С тех пор как она нашла его у входа в лес — там, на земле, у подножия горы, — он стал тихим, как ребёнок, которого наконец-то оставили в покое. Синди иногда проверяла: доставала, смотрела на металл, на выгравированный символ. Кулон был тёплым — не горячим, а именно тёплым, как ладонь человека, который держит твою руку. Он не пульсировал. Не дёргался. Не звал. Он просто был. И это почему-то успокаивало больше, чем все слова, которые она слышала за последние дни.

Она думала об Элен. Кто на и какую цель преследует. Но в конце концов она начала упускать эти мысли.

«Может быть, — подумала она, — это и есть свобода. Не прощать. Не забывать. А просто перестать тащить это с собой».

Она не знала, правильно ли это. Но это было честно. А честность — это уже немало.

Гора напомнила ей детство.

Не саму гора — а ощущение. То самое, когда ты маленькая, и мир вокруг огромный, и ты идёшь куда-то с отцом, и он держит тебя за руку, и ты знаешь: что бы ни случилось, он рядом. Синди тогда было семь. Они ездили в горы с соснами, с ручьями, с земляникой на склонах. Отец любил ходить в походы. Говорил, что горы лечат. Что в горах человек становится собой.

— Смотри под ноги, — говорил он, когда они поднимались по тропе. — Каждый камень может быть скользким. Но если ты смотришь — ты не упадёшь.

— А если я не смотрю?

— Тогда упадёшь. И я тебя поймаю. Но лучше смотреть.

Она смеялась тогда. Ей казалось это забавным. Теперь — спустя годы — она поняла, что отец говорил не только про камни. Он говорил про жизнь. Про то, что нужно смотреть. Про то, что падать можно. Но лучше — не падать.

Она вспомнила его руки. Большие. Шершавые. Тёплые. Как у человека, который много работал и мало говорил. Он умер, когда ей было девятнадцать. Сердце. Просто остановилось. Ночью. Во сне. Она не успела попрощаться. Не успела сказать, что любит. Не успела ничего. Просто — однажды утром — мама позвонила и сказала: «Папы больше нет». И мир стал другим.

Она шла по камням и думала: «Интересно, что бы он сказал, если бы увидел меня сейчас? Здесь. На этой горе. С этим кулоном. С этой жизнью в этих обстоятельствах».

Она улыбнулась. Она знала, что бы он сказал. Он бы сказал: «Смотри под ноги. И не бойся. Я рядом».

Мама была другой.

Мама была мягкой. Тёплой. Как одеяло, под которым прячешься от грозы. Она пекла пироги по воскресеньям. Она пела, когда мыла посуду. Она всегда знала, что сказать, когда Синди было плохо. Она умела слушать — не перебивая, не советуя, не осуждая. Просто слушать. И от этого становилось легче.

Тимми был поздним ребёнком. Маме было сорок два, когда он родился. Врачи говорили: риск. Она не послушала. Она хотела. И родила. И была счастлива. Синди тогда было двенадцать. Она помнила, как впервые взяла его на руки — маленького, красного, сморщенного, с крошечными пальчиками и огромными, удивлёнными глазами. Он смотрел на неё и как будто спрашивал: «Ты кто?» А она смотрела на него и думала: «Я твоя сестра. И я тебя не дам в обиду. Никогда».

Она сдержала обещание. Все эти годы. Пока он рос. Пока учился ходить. Пока падал и разбивал коленки. Пока боялся грозы и забирался к ней в кровать. Пока спрашивал про звёзды, про динозавров, про то, почему небо синее. Она всегда была рядом. Всегда отвечала. Всегда защищала.

А теперь его не было рядом. Он был дома. С бабушкой. Далеко. И она не знала, увидит ли его когда-нибудь.

Вершина появилась неожиданно.

Синди ожидала чего угодно. Плоской площадки. Каменного алтаря. Дыры, ведущей в недра. Даже той самой двери, о которой она думала в последние часы подъёма. Она готовилась ко всему.

Она не готовилась к тому, что увидит сад.

Она перешагнула последний уступ — и замерла.

Перед ней лежала поляна. Нет, не поляна. Сад. Настоящий, невозможный, дикий сад, раскинувшийся прямо на голой скале, как будто кто-то взял и вырезал кусок другого мира и приклеил его сюда, на вершину горы, не заботясь о том, что это противоречит всем законам природы.

Синди стояла и смотрела. И не могла поверить.

Деревья росли вверх корнями. Их кроны поднимались от земли, к небу. Кроны, пышные и зелёные, шелестели где-то внизу, у самой земли, а корни, узловатые, покрытые мхом и лишайником, торчали вверх, в воздух, к солнцу. Это было настолько неправильно, настолько абсурдно, что мозг отказывался это воспринимать. Глаза видели одно, а разум говорил: так не бывает.

Но это было.

Трава — мягкая, серебристая, с мелкими капельками росы на кончиках — стелилась под ногами, как ковёр. Она шептала. Синди слышала это отчётливо: тихий, вкрадчивый шёпот, как будто тысячи маленьких голосов говорили что-то важное, но так тихо, что разобрать можно было только отдельные слоги. «Синди». «Пришла». «Наконец-то». «Смотри». «Слушай». Она не понимала, что это значит, но чувствовала: трава знает её. Трава ждала её.

Цветы — крупные, как блюдца, и мелкие, как бусинки, — светились изнутри. Не отражали свет, а излучали его. Каждый — своим цветом: голубым, розовым, золотым, фиолетовым. И от этих цветов исходил запах — нежный, сладкий, дурманящий, но не тяжёлый, а лёгкий, как дыхание спящего ребёнка.

Воздух здесь был другой. Не такой, как внизу. Плотнее. Теплее. Живее. Он не просто окружал её — он обнимал. Входил в лёгкие и оставался там, как будто не хотел уходить. Синди дышала и чувствовала, как что-то внутри неё — то, что болело все эти дни, — начинает затягиваться. Медленно. По краям. Как затягивается рана.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Трава пружинила под ногами, но не приминалась — возвращалась на место, как будто её и не касались. Ветви деревьев, росших вверх ногами, качались внизу, у неба, и от этого движения по земле пробегали тени — не тёмные, а светлые, как будто кто-то водил по траве огромным фонарём.

Синди шла по саду и не могла понять, что она чувствует. Страх? Нет. Страха не было. Удивление? Да. Но не только. Что-то ещё. Что-то, похожее на узнавание. Как будто она уже была здесь. Как будто всегда знала это место. Как будто этот сад — не на горе. Как будто этот сад — внутри неё. И она просто вспомнила дорогу.

Сад напомнил ей бабушкин дом.

Тот самый, в котором они проводили каждое лето. Старый, деревянный, с резными наличниками и скрипучими половицами. С яблоневым садом, который бабушка называла «мой рай». С малиной, которая росла вдоль забора. С качелями, которые отец смастерил из старой доски и верёвок.

Тимми любил этот сад. Он мог часами сидеть под яблоней и смотреть, как муравьи таскают крошки. Он говорил, что муравьи — это маленькие люди. Что у них есть свой город, свои дороги, свои войны. Синди смеялась и говорила, что он фантазёр. А он обижался и уходил в дом. Потом возвращался. С яблоком. И они мирились.

— Синди, а правда, что, если долго смотреть на муравейник, можно увидеть королеву?

— Не знаю, Тимми. Может быть.

— А если я увижу королеву, я смогу загадать желание?

— Наверное. Только загадывай что-нибудь хорошее.

— Я загадаю, чтобы мы всегда были вместе. Ты, я, мама, папа. Чтобы никогда не расставались.

— Мы и не расстанемся, глупый. Мы же семья.

Она тогда не знала, что это — ложь. Не злая. Не нарочная. Просто — детская. Потому что дети верят, что семья — это навсегда. Что родители не умирают. Что братья не остаются одни. Что жизнь — это сад, в котором всегда лето.

Теперь она знала: жизнь — это не сад. Жизнь — это гора. С камнями, с осыпями, с крутыми склонами. И сад — если он есть — только на вершине. И до него нужно дойти. Одной. Без папы. Без мамы. Без Тимми.

Она вышла на середину поляны.

Здесь, в самом центре, был источник.

Но в нем была не вода. Источник. Светящееся нечто, поднимавшееся прямо из земли. Оно или он был похоже на фонтан — но только если фонтан может быть сделан из света. Он, этот свет струился вверх, переливался, пульсировал, и в этом пульсе был ритм — тот самый, который Синди слышала под землёй, в гроте с маяком. Но здесь он звучал иначе. Не как тарахтение сломанного механизма. Не как зов. А как дыхание. Ровное. Глубокое. Живое.

Синди подошла ближе.

Источник был тёплым. Она чувствовала это даже на расстоянии — тепло шло от него волнами, как от костра, но не обжигало, а согревало. Внутри него что-то двигалось. Не хаотично. А ритмично. Как будто там, в глубине, билось сердце. Или сердца. Много. Сотни. Тысячи. Все, кто когда-либо был на этом острове. Все, кто жил. Все, кто умер. Все, кто остался — не телом, а чем-то другим. Энергией. Памятью. Светом.

Синди смотрела на источник и чувствовала, как слёзы подступают к горлу. Она не знала почему. Просто — чувствовала. Как будто всё, что она пережила за эти дни — крушение, остров, маяк, Элен, Томаса, Мартина, сны, — всё это вдруг сошлось в одной точке. В этом свете. И стало понятно, стало чем-то большим. Тем, для чего нет названия.

Она опустилась на колени. Просто — колени сами подогнулись. И это было правильно. Это было единственное, что она могла сделать. Стоять было бы неправильно. Сидеть — тоже. А на коленях — правильно. Потому что она пришла. Наконец-то. Куда шла всё это время. Она так почуствовала.

Она протянула руку и коснулась света.

Свет был нежным. Как вода в горном ручье — прохладная, но не ледяная. Как шёлк — гладкий, но не скользкий. Как рука матери — тёплая, но не горячая. Он обволакивал пальцы, поднимался по запястью, по предплечью, растекался по телу — медленно, осторожно, как будто знал, что она устала, что она боится, что она не готова.

А потом он вошёл в неё. Через то место, где живут сны. Где живут воспоминания. Где живёт она сама. Вошёл в душу, в дух.

Синди закрыла глаза. И увидела.

Она увидела остров. По которому она ходила. Но он был другой. Настоящий. Такой, каким он был до всего. До маяка. До Элен. До метеоролога. До неё.

Остров был живым. Не метафорически. Буквально. Он был существом. Огромным. Древним. Спокойным. Он лежал в океане и дышал. Вдох — волны поднимались. Выдох — опускались. Он смотрел на звёзды. Он слушал ветер. Он чувствовал воду. И он был счастлив. Потому что он был. Просто был. И этого хватало.

Люди пришли позже. Сначала — немногие. Заблудшие. Уставшие. Испуганные. Остров принял их. Не потому, что хотел. А потому, что не умел отказывать. Он дал им землю. Воду. Еду. Он разрешил им остаться. И они остались. И были счастливы. Потому что нашли дом.

А потом они захотели большего.

Они захотели силу. Они захотели знание. Они захотели власть. И они построили маяк. Не для того, чтобы слушать остров. А для того, чтобы говорить с ним. Приказывать ему. Использовать его. Они взяли его энергию. Его свет. Его жизнь. И заперли в камне. В металле. В знаках. Они думали, что смогут управлять им. Они ошибались.

Остров не умер. Но заболел. Его сердце — этот самый источник, перед которым стояла Синди, — заглохло. Оно перестало получать то, что ему было нужно. Не энергию. Не жертвы. Не кровь. Любовь. Внимание. Присутствие. Он ждал, что кто-то придёт и просто посидит рядом. Не попросит. Не возьмёт. Просто побудет. Просто подышит с ним. Просто разделит тишину.

Но никто не приходил. Все брали. Все хотели. Все требовали. И сердце закрылось. Оно ушло вглубь. В самую глубину острова. Туда, где никто не мог его достать. И на поверхности осталось только отражение. Искажённое. Больное. Голодное. Маяк. Тот самый маяк, который ел сердца. Который питался страданием. Который ссорил людей. Потому что страдание — это единственное, что ещё доходило до него. Единственное, что пробивалось сквозь толщу камня и времени.

Элен кормила отражение. Думала, что кормит источник. Думала, что спасает остров. А на самом деле — убивала его. Медленно. День за днём. Сердце за сердцем.

Синди увидела это. Всё. Сразу. Как будто кто-то открыл ей глаза. И она поняла. То, что не могла понять раньше. То, что чувствовала, но не знала.

Маяк — не злой. Он болен. Остров — не тюрьма. Он дом. Элен — не убийца. Она заблудилась. А Синди — не спаситель. Она гостья. Которая наконец-то пришла.

Видение погасло. Синди открыла глаза.

Она всё ещё стояла на коленях перед источником. Свет не исчез. Он пульсировал — ровно, глубоко, живо. Но теперь в нём было что-то другое. Не боль. Не голод. Надежда. Слабая. Робкая. Но надежда.

Синди убрала руку. Медленно. Не потому, что хотела убрать. А потому, что поняла: пора. Свет не держал её. Свет отпускал. Он дал ей то, что должен был дать. И теперь ждал. Не требовал. Не просил. Просто ждал. Как ждёт человек, который знает: тот, кто нужен, придёт. Рано или поздно. Придёт.

Она поднялась. Ноги держали. Тело слушалось. Она посмотрела на источник. Потом — на сад. На деревья вверх ногами. На светящиеся цветы. На траву, которая шептала. На небо, которое было внизу. И улыбнулась.

Впервые за всё время. По-настоящему.

— Я поняла, — сказала она тихо. — Я всё поняла.

Она стояла на краю поляны и смотрела вниз. Туда, где был остров. Туда, где были люди. Туда, где ждала Элен. Туда, где — она надеялась — был жив Томас. Туда, где прятался Мартин. Туда, где всё началось.

И тут она вспомнила Тимми. Того, кто остался дома. Того, кто махал ей с причала. Того, кто сказал: «Я не поеду. Лучше с бабушкой. А ты привези мне ракушку. Самую красивую».

— Привезу, — ответила она тогда. — Обязательно привезу.

Она не привезла. Не успела. Лайнер утонул. Ракушки остались на дне. А Тимми — дома. Ждёт. Наверное, плачет. Наверное, спрашивает у бабушки, когда вернутся мама и папа. Когда вернётся Синди. А бабушка не знает, что сказать. Потому что никто не знает. Никто не может сказать ему правду. Что мамы больше нет. Что папы больше нет. Что Синди — где-то. Может быть, жива. Может быть, нет.

— Тимми, — прошептала она. — Прости меня. Прости, что я не рядом.

Она закрыла глаза. И представила его лицо. Веснушки. Вздёрнутый нос. Волосы, которые всегда торчали в разные стороны, как будто он только что встал с постели. Глаза — серые, как у мамы. Улыбку — кривую, как у папы.

— Я вернусь, — сказала она. — Обещаю. Я вернусь. И привезу тебе ракушку. Самую красивую. Какую ты только видел.

Она открыла глаза. Сад мерцал в лучах заходящего солнца. Источник пульсировал — тихо, спокойно, живо. Деревья качались внизу, у неба. Трава шептала — ласково, нежно, надеясь.

Она повернулась и пошла к краю поляны.

Спуск был быстрее, чем подъём. Синди не осторожничала. Не выбирала дорогу. Просто шла — уверенно, быстро, легко. Тело помнило путь. Гора помогала. Камни не осыпались под ногами. Ветки не хлестали по лицу. Ветер не сбивал с толку. Всё было иначе. Всё было правильно.

Она думала о том, что скажет Элен. Как объяснит то, что увидела. Как заставит её поверить. Это будет трудно. Элен не поверит сразу. Она слишком долго жила во лжи. Слишком долго кормила отражение. Слишком долго верила, что делает добро. Но Синди знала: правда сильнее лжи. Всегда. Даже если ложь была красивой. Даже если ложь была спасительной. Правда всё равно победит.

Она думала о Мартине. О том, как найдёт его. Как скажет ему, что он не трус. Что он просто заблудился. Как все они. Как она сама. И что теперь есть путь. Настоящий. Не тот, что вёл вниз, в грот, к маяку. А другой. Вверх. К источнику. К сердцу. К свету.

Она думала о Томасе. О том, что, если он жив — а она надеялась, что жив, — нужно найти его. Спасти. Вытащить из расщелины. Доказать Элен, что она не убийца. Что остров ссорил их. Что всё было не так, как казалось.

Она думала о себе. О том, что она не герой. Не спаситель. Не избранная. Она просто человек. Который дошёл. Который увидел. Который понял. И теперь должен вернуться. Не потому, что должна. А потому, что хочет. Потому что там, внизу, люди. Живые. Уставшие. Заблудшие. И им нужна правда. Его правда. Её правда.

Она спускалась быстро. Солнце садилось за горизонт. Небо окрашивалось в багровые и золотые тона. Тени становились длиннее. Воздух холодел. Но Синди не чувствовала холода. Внутри неё горел огонь. Тот самый. Живой. Тёплый. Настоящий. Источник.

Она знала, что делать. Знала, куда идти. Знала, что сказать. Впервые за всё время на этом острове она знала. Всё. До конца. Без сомнений. Без страха. Без лжи.

Она шла домой. Не туда, где родилась. Не туда, где жила. А туда, 

где её ждали. Где она была нужна. Где был её настоящий дом. Здесь. На этом острове. С этими людьми. С этим светом.

Она шла вниз. А над ней, на вершине горы, сад мерцал и шептал. Деревья качались внизу, у неба. Источник пульсировал — живой, тёплый, настоящий. И трава говорила ей вслед одно единственное 

слово:

«Возвращайся».

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ ГЛАВЫ