Глава 1.2. ДВОЙНЫЕ СТАНДАРТЫ МАТЕРИ КАК СВЯЩЕННОЕ НЕРАВЕНСТВО

Раджа-Мата не разделяла своих детей в зависимости от пола, возраста, здоровья, но это только на словах. Вместо исполнения разумного педагогического принципа наблюдался шифрованный бред, замаскированный под добродетель. На практике это вылилось в то, что из Вриттасура вместо мужчины лепили инфантильного эгоиста, а Сатьявати дрессировали на роль пожизненной сиделки старой матери с функцией «жилетки для слёз». Наблюдалась откровенная клиническая неадекватность: такого, как Вриттасур, здорового, но хитрого и наглого, почему-то было жальче. Сатьявати, чей детский буддхи (разум) уже тогда сканировал абсурд на уровне квантового процессора, так и не взломала этот алгоритм: с какой стати жалеть того, кто и так имеет все козыри? Диагноз матери, видимо, включал пункт «слабоумие, приправленное истерическим мазохизмом», иначе говоря, её читта (вибрация сознания) была полностью отравлена ядом тамо-гуны (гуна невежества).

Но  казарменная демократия Раджа-Маты была гибкой, как шланг для промывки мозгов. Когда Сатьявати стала зрелой женщиной, мать мгновенно перепрошила свою программу взглядов. Включилась манипуляция: «Дочка матери ближе!». Внезапно дочь стала бесплатным конфидентом, психотерапевтом и «мусорным ведром» для её анартх (загрязнения сердца: зависть, жадность, гнев). Вриттасур же оставался на положении «священного идиота», которого «надо принимать таким, каков он есть». В его читту (вибрация сознания) ещё в детстве был вшит чип с доктриной: «жён может быть много, а мать одна». Результат этого внушения был естественным образом очевиден: коллекция жён и временных семейных союзов стало, как у собирателя пивных пробок. После каждой ссоры он нёсся к мамочке, чтобы вдвоём посетовать на то, «какие они все глупые», а ему с ними «просто не повезло».

Раджа-Мата была хорошей хозяйкой, но по сути, являлась профессиональной безработной, чья психика пребывала в перманентном (постоянном) возбуждении. Вся её нереализованная энергия, вся её раджо-гуна (гуна страсти), не нашедшая выхода в духовной практике, выплёскивалась на семью. Отец Сатьявати, Шантика (в переводе — «Дарующий покой») был вечно виноват во всех несчастиях Раджа-Маты. В её искажённой реальности ему должны были мерещиться её оставленные «глаза в окнах», пока она, бедная-несчастная, ждала его с работы. В особо удачные дни она устраивала шоу «Русская рулетка с петлёй», угрожая повеситься, или ложно сообщала о вызове скорой медпомощи. А после ссор, когда Шантика сбегал на работу, она с воплями «ВЕРНИТЕ МНЕ МУЖА!» гоняла малых детей за ним. Сатьявати в панике тащила отца назад, боясь, что он не выдержит и разведётся, и им будет негде и не на что жить. Так в её самскары (ментальные отпечатки) вшивали пожизненный страх быть брошенной и нищей — любимый инструмент манипуляторов, привязывающих душу к материи через страх.

На Дхритару, избранника Сатьявати, Раджа-Мата тоже пыталась лить свой яд. Но тут её ждал облом, поскольку Сатьявати хватило её Атма-Сары (Сердцевина души) и трезвого буддхи (разум) поставить антивирус: «Мамуля, со своим мужем я сама разберусь». Видимо, гены Шантики и её собственный внутренний стержень оказались сильнее материнской наследственной мутации.

Для Сатьявати, как инвалида, был уготован «счастливый» удел: остаться старой девой и доглядывать на старости мать — эту ходячую «вазу» для сбора обид. Поэтому, когда дочь собрала вещи и съехала для создания своего собственного семейного очага, Раджа-Мата закатила трагичную сцену из-за потери бесплатной сиделки и «мусорного ведра». Апофеозом безумия стало «наследство»: по умолчанию считалось, что после смерти родителей дети поделят кутиру (хижина). Но Вриттасур, любимый дегенерат, без зазрения совести смог бы оставить сестру инвалида на улице, продав свою половину чужим людям. Проживание на старости с незнакомыми, сравнимо с катастрофой. Вот оно, «светлое будущее», уготовленное дочери — быть выброшенной на помойку теми, кого она в детстве оберегала и с кем нянчилась. Когда об этом думаешь, хочется расплакаться над этим цирком уродов.

Энергетическое высасывание, как единственная форма существования проявлялась в том, что Раджа-Мата возвела свою беспомощность в ранг высшей духовной практики, своего рода асаны (положение тела) для позы. Она исповедовала культ тотального игнорирования медицины, как будто врачи были шпионами Майи. Вместо визита к доктору она запускала свой коронный номер — ритуал «предсмертного вымогательства». Упав на диван с видом мученицы, она изрекала: «Всё, затухает моя свеча. Сдохну я, и будет вам счастье! Жить мне невмоготу — вы все меня в могилу гоните, никто меня не любит, и я вам всем, как заноза в одном месте». Это был не крик о помощи, а эмоциональная астра (оружие), брошенная в окоп семейного спокойствия. Она наслаждалась процессом медленного театрального самоуничтожения на глазах у родных, чтобы те чувствовали себя соучастниками этого действа. Шантика в такие моменты впадал в ступор, его ясный, инженерный ум замыкало от этой нелепой чуши. Но Сатьявати, чья Атма-Сара (Сердцевина души) давно выработала иммунитет к этому цирку, нашла идеальное решение, успокаивая отца с лёгкой усмешкой: «Расслабься, пап. Она сделала свой эгоистичный выбор — быть вечной жертвой на алтаре собственного маразма. Уважай её свадхарму (собственный закон) на это состояние. Не можешь остановить её шоу, просто выйди из зала и иди жарить шашлык. Наша вина кончается там, где начинается её добровольное клиническое слабоумие». Такую реакцию на происходящее нельзя назвать жестокостью. Это была атма-ракша (самозащита) — перестать быть заложником в её персональном театре абсурда, где главная пьеса — «Убейте меня вашим равнодушием, чтобы я могла вечно вас в этом упрекать».

Напрашивающаяся мораль: самая страшная болезнь — это добровольная читта-гангрена (смерть души при живом теле). И единственное лекарство — перестать быть её донором. Пусть наслаждается своим тлением в одиночестве, пока вы пытаетесь выбраться из Мритью-Локи.

Последующие 22 года мать звонила дочери, чтобы контролировать и ломать, маскируя маскарад под «любовь и тоску». Но по естественному психологическому закону, то, как родители гнетут детей всю жизнь, определяет уровень их собственного одиночества в старости. Это не наказание, а просто реакция Вселенной на их самскары (ментальные отпечатки). Сатьявати иногда ловит себя на том, что, когда мать выдохлась со старостью и перестала вести войну, иногда она сама позволяет себе в ответ резкость. Совесть, конечно, шевелится, но тут же приходит холодное осознание: прарабдха-карма (карма, принесённая из прошлых жизнй), просто давшая по лицу той, кто до сих пор не унимается. Проявление кармического бумеранга.

Апофеозом священного права Раджа-Маты на желание владения душами близких даже после собственной смерти стала её коронная фраза: «Когда я умру, я буду ждать вас всех Там. Мы же родные, мы должны быть вместе». Для Сатьявати это был не трогательный семейный образ, а вечный виток манипуляции. Не хватало ещё, чтобы и после смерти эта женщина не давала житья, протягивая с того света свои щупальца авидьи (ложное знание), вины и долга. Сатьявати лишь парировала с ледяным спокойствием джнани (мудрец): «Меня точно не ждите. Моя джива (живое существо) следует иным законам, мой маршрут в Вайкунтху (Духовный мир) пролегает в обход вашей помойки Мритью-Локи. У меня свои садханы (ежедневная внутренняя работа)». Это был не просто ответ, а акт тотального вайрагьи (отречённость), отказ от вечной общины, сансары (цикл перевоплощений), кармических узлов, навязанных насильно, от самой возможности быть найденной и поглощённой даже в послесмертии.

У Сатьявати со временем сложилось устойчивое впечатление, что Раджа-Мата, движимая инстинктивным страхом потерять рычаги управления, неосознанно, но неуклонно проводила политику «разделяй и властвуй», при которой члены семьи не должны были дружить друг с другом, ибо сплочённый клан, где каждый делятся своим, обсуждают насущное и поддерживают без оглядки на центр, — это угроза тотальному контролю. А по отдельности, изолированными островками, которыми можно дёргать за ниточки, управлять куда удобнее. Более того, Раджа-Мата виртуозно практиковала ритуал «секретного дара», наделяя кого-то из домочадцев неким благом или услугой строго конфиденциально, шёпотом, с обязательным напутствием: «Только никому не говори, это я тебе по секрету». И этот «дар», по сути, оказывался не проявлением любви, а долговой распиской: человек, получивший подачку в обстановке тайны, автоматически становился должником, обязанным хранить бхакти (преданность) дарительнице, платить благодарностью по первому требованию и, главное, — никогда не обсуждать с другими членами семьи, кто и за что получил эту милость. Так создавалась паутина взаимного недоверия, в которой Раджа-Мата оставалась единственным связующим звеном, и единственным источником «истины» о каждом.

И после всего этого цирка Раджа-Мата имела наглость строить из себя «удивлённую девицу», вопрошая, отчего это её птенцы, Сатьявати и Вриттасур, не вращаются в одной сфере самскар (отпечатки ментальные). А чего тут, собственно, удивляться? Она же лично заложила в их читту (вибрация сознания) главный императив: «Заплати родне любой ценой, чтобы не оставаться в долгу», подкрепив его фирменной стратегией «разделяй, стравливай и властвуй безраздельно». Ведь когда твои рекруты воюют друг с другом, а не с тобой, так удобнее вершить свой суд, оставаясь для каждого единственным спасителем, судьёй и вечным коллектором по взысканию кармических долгов.

Венчала эту пирамиду казарменного цинизма её коронная философия, которую она вбивала в детские мозги с частотой аварийного оповещения: «Муж любит жену здоровую, а брат — сестру богатую». Для несведущих это звучало как народная джняна (мудрость). Для Сатьявати же, чей Джняна-чакшу (Третий глаз) уже тогда сканировал подноготную, это был откровенный код доступа к её низменному мировоззрению и происхождению: все отношения — это сделка, винимойя (обмен благами). Ты — не джива (живое существо), ты — функция, твоя дхарма (природа, долг) — быть идеальным, выгодным активом, здоровым ресурсом для мужа и платёжеспособным донором для родни. Любовь, привязанность, родство? Неслыханная ли это наглость требовать подобных чувств там, где должен быть чёткий прайс-лист и баланс взаимных услуг!?

Раджа-Мата была из тех людей, которым нельзя угодить в принципе. Сама формулировка «сделать ей приятно» изначально содержала логическую ошибку, ибо её читта-вритти (вибрация сознания) были устроены так, что любой дар, любая услуга, любое проявление внимания неизбежно натыкались на стену глухой неудовлетворённости: ей всегда казалось, что другим дарят лучше, чем ей. Даже если подарок был дорогим, а внимание — искренним, её ум, словно испорченный фильтр, вылавливал из общей картины единственное: с подарком не угадали. И эта хроническая неудовлетворённость была не просто чертой характера, а глубочайшей самскарой (ментальный отпечаток), уходящей корнями в её собственную, никем не прожитую боль. Она не умела принимать с радостью, потому что сама никогда не была уверена, что достойна радости. В этом вся и печаль, и скрытые комплексы неполноценности.

А в старости этот внутренний конфликт приобрёл новую, ещё более причудливую форму. Раджа-Мата начала внушать детям, что она ни в чём не нуждается и подарки ей не нужны: «Не надо тратиться, у меня всё есть». Это звучало как заклинание, как попытка убедить саму себя в собственном бескорыстии. Но стоило кому-то из домочадцев принести ей даже самую скромную мелочь, как её лицо озарялось такой неподдельной, детской радостью, что становилось ясно: вся эта напускная независимость — лишь броня, за которой прячется та самая, вечно сомневающаяся атмана (душа), отчаянно ждущая подтверждения, что её любят. Она требовала всё больше внимания, надеясь, что когда-нибудь чаша переполнится и она наконец почувствует: «Ага, вот теперь — достаточно». Но чаша была без дна. И никто — ни муж, ни дети, ни внуки — не могли её наполнить. Парадокс Раджа-Маты заключался в том, что она искренне верила в свою независимость, но каждым своим вздохом доказывала обратное: без чужого внимания, без даров, без подтверждения собственной значимости она задыхалась. И эта жажда, замаскированная под отречение, была, пожалуй, самой глубокой её кармической ловушкой.

Напрашивающаяся мораль: самые прочные оковы Майи — те, которые надевают на вашу душу под видом Премы (Чистая лбовь). И самый главный подвиг — разорвать их не только в этой жизни, но и на всех планах бытия, заявив: «Мой Атман (духовная сущность живого существа) принадлежит только Параматме (СверхДуша). И мой путь — мой исключительный выбор». Нельзя годами поливать дерево грязью авидьи (ложное знание), а потом требовать от него цветов Премы (Чистая любовь). Всё в этой жизни возвращается к своему источнику. И казарменная демократия, построенная на клиническом идиотизме, всегда заканчивается тихим, но тотальным игнором тех, кого считали своей вечной собственностью. Ибо истинная вирья (сила) — в способности уйти, а не в возможности удержать.

Современный врач, взяв историю Раджа-Маты, долго бы чесал затылок. Чистый нарцисс? Нет, слишком эмоциональна, слишком привязана к детям, слишком жертвенна (пусть и искажённо). Чистый пограничник? Но с её ригидностью, педантичностью, требованием тотального порядка — тоже не совсем. Скорее всего, он вынес бы такую конструкцию: пограничное расстройство личности с выраженными нарциссическими и обсессивно-компульсивными чертами, плюс истерический радикал. В просторечии — «сложный случай», когда в одной душе уживаются и контроль и хаос, жертвенность и жестокость, искренняя любовь и полное неумение эту любовь проявить иначе, кроме как через давление.

Её психика — это казарма, где она единственный генерал, а все остальные — бессрочные рекруты. Любовь для неё — это контроль, забота — приказы, уважение — страх. Она не умеет ни проигрывать, ни слышать слово «нет», ни признавать, что её дети выросли и имеют право на собственную жизнь. Её трон — это её собственное ложное эго, и она готова сражаться за него до последнего, даже когда поле боя уже давно пусто. 

Да, она всех любила, но её любовь была как каток, который укатывает дорогу — ровно, красиво, но если ты оказался на этой дороге, тебя расплющит. Она отдавала детям всё, что зарабатывал отец, считая это нормой, но платой за это «всё» было тотальное подчинение её воле. Она не зажимала каутхи (деньги), как Какубха, о которой погорим позже. Она зажимала волю, свободу, право на личное пространство. И это, пожалуй, страшнее, чем скупость на клубнику.

Лекарства от этой болезни нет. Потому что сама она не считает себя больной. Она считает себя любящей матерью. И в этом главная трагедия Раджа-Маты: она искренне верит, что её казарменная демократия — это и есть любовь. А когда дети выходят из-под контроля и называют вещи своими именами, она искренне не понимает, за что её так «не любят».