Глава 15. ЛЖЕ-ФЕИ ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА СРЕДИ КОЛЛЕГ

«Как только ты осознаёшь силу своего ложного эго, ты перестаёшь замечать, где кончается твой карнавал и начинается чужое горе».

Среди коллег, как и среди людей в любой группе общества, есть удивительные экземпляры, о которых нельзя не упоминуть.

Если бы все странности человеческой природы, встречающиеся на пути ищущего, можно было разложить по полочкам шастр, то окружение Сатьявати напоминало бы самое увлекательное собрание аномалий. За годы своего пути носительница Атма-Сары (Сердцевина души) встречала не только откровенных носителей тамо-гуны (гуна невежества), но и такие уникальные «цветочки», что хоть в учебник по читта-вритти (вибрация сознания) вноси. Одни вызывали желание практиковать мауну (священная тишина, обет молчания), другие — невольную улыбку, но каждый был шедевром Майи (иллюзия) или её жестокой шуткой.

۞ АБСИДИЯ — ТАНЦУЮЩАЯ ФЕЯ, ИСПОЛНЯЮЩАЯ ЖЕЛАНИЯ.

«Публика и аплодисменты хороши в театре, но не в жизни», Лао-цзы.

Абсидия (в переводе — «Прекрасная поганка») — живое пособие по духовному паразитизму. Кабинет, где она появлялась, мгновенно переставал быть местом работы, превращаясь в сцену, декорации, а иногда и в поле боя. Абсидия была особой, чей гардероб превосходил арсенал любой уважающей себя актрисы. Она не носила одежду, а облачалась в театральные декорации. Её появление на работе напоминало премьеру. Но за этим фейерверком эстетики скрывалась глубочайшая трагедия, которую Сатьявати диагностировала с первого взгляда.

Абсидия была не просто нарциссом, чья читта (вибрация сознания) осквернена гордыней. Она была ходячим воплощением раджо-гуны (гуна страсти) в его наихудшей форме, когда желание быть в центре внимания сжигает дотла всё живое вокруг. Феей её прозвали потому, что она сама настойчиво и громко всем это озвучивала: «Я — ваша фея-крёстная, исполняющая ваши мечты!» — заявляла она, щедро раздавая обещания, красивые, как конфетная обёртка. Но её исполнение желаний сводилось к одному: она желала, чтобы все желали ей служить и всегда восторженно ей аплодировали. Это была чистейшая аханкара (ложное эго), возведённая в жизненное кредо, а самообман она продавала как высшую духовность. «Адский огонь горит внутри нас, и это огонь лицемерия. Лицемерие есть практически в каждом сердце. Наш ум кормится тем, что мы производим впечатление на других. И мы вступаем в эту битву за впечатление. Если вы перестанете хвалить человека, он уйдёт от вас. Мы можем блестеть снаружи, но внутри быть тёмными и пустыми. Мы хотим быть в центре этого мира, Но надо признать, что в этом центре находится Бог», В.О. Рузов.

Абсидия обожала устраивать корпоративные балы с великосветскими облачениями, где она была королевой. «Мы играем разные роли в разных ситуациях. Но некоторые роли на столько коварны, что могут стать нашей сутью и проявляться почти всё время. Роль способна искажать наш взгляд на мир», Ф. Зимбардо. Единственное, что омрачало её величие — необходимость платить музыкантам, фотографам, оформителям. Она искренне считала, что честь служить её великолепию — уже бесценная награда. Счёт же, поданный за работу, воспринимался как личное оскорбление и дурной тон. В её искажённой картине мира действовал закон лабдха-пралабдхи (получить желаемое, ничего не делая). Это классический симптом души, опустошённой лобхой (жадность) и мохой (иллюзия), когда потребительство облачается в одежды благотворительности. 

Истинная сущность Абсидии раскрывалась не в блеске, а в пепле. Все её браки разваливались с оглушительным треском. И дело было не в простых ссорах. Абсидия психологически доводила своих мужей до настоящего психоза. Сначала — ослепляющий блеск и обожание, потом — тотальный контроль, обесценивание и виртуозное внушение чувства вины за любую мелочь, вплоть до неправильно выбранного оттенка штор. Результат был закономерен и ужасен: её бывшие партнёры либо сбегали с остатками рассудка, либо начинали говорить с воображаемыми друзьями, либо навсегда запирались в лечебницах с диагнозом «выгорание от перфекционизма».

Но самый страшный результат — это её дочери, выросшие инвалидами по духу. Одна стала её точной копией — нарциссической пустотой в бриллиантовой оправе. Другая — забитым, тревожным существом, не способным на самостоятельный шаг. В этом проявился закон кармы: мать, не исполнившая свою дхарму (природа, долг) — кормить, защищать и безусловно любить — передала дочерям не свою силу, а свою вишаду (отчаяние), как духовное отравление. Абсидия, сама того не желая, сжигала дотла всё, к чему прикасалась. Её жизнь была не праздником, а цепью катастроф, прикрытых голографическим бархатом. Но она не осознавала, что сама была источником того пожара, на котором поджаривала всех вокруг. Таким, как она, как всегда, «просто не везёт» в жизни.

Самая опасная ложь — та, что упакована в совершенную эстетику. Истинная сила не в умении создавать моху (иллюзия), а в способности видеть дыры в чужом голографическом занавесе. А самое страшное — это даже не злодей, а трагический персонаж, который, пытаясь согреться, поджигает собственный дом вместе со всеми, кто внутри. И даже не понимает, отчего так пахло палёным. «Каждый в этом мире — узник своей собственной кармы. И если узник украшает свою камеру, он перестаёт замечать, что она стала его гробницей».

Однажды Абсидия, уставшая от череды катастроф, которые сама же и устраивала, на секунду приоткрыла дверь в иную реальность. И тогда, словно луч света пробился сквозь её вечный карнавал, она трансцендентно озвучила: «Оказывается, это так легко — просто Ему довериться». В этих словах, произнесённых без обычной театральности, впервые за многие годы прозвучало нечто живое. Не роль, не маска, не очередной спектакль, а тихий, почти детский шёпот атманы (душа), которая на миг вспомнила, что где-то там, за всей этой мишурой, есть Тот, кому не надо ничего доказывать. Но очень жаль, что Абсидия не смогла удержаться в этом состоянии долго. Луч погас так же внезапно, как и зажёгся. На следующий день она снова надела свою корону, снова начала строить планы по покорению Вселенной и раздавать обещания, которые не собиралась исполнять. Довериться Богу оказалось легко, а вот остаться с этим доверием — непосильной задачей для той, чья читта (вибрация сознания) привыкла питаться чужими аплодисментами. Тишина, в которой слышен только Он, требовала отказа от театра, а без театра Абсидия не знала, кто она. И потому предпочла вернуться на сцену, где всегда есть зрители, аплодисменты и счёт за моху (иллюзия). Бог не навязывался, Он просто ждал у закрытой двери. Но Абсидия сделала вид, что никого там не было, и ушла догорать в своём собственном, ярко освещённом, но таком холодном одиночестве. 

Абсидия, при всей своей театральности и склонности к «фееричности», иногда совершала поступки, достойные если не святой, то уж точно внимательного слушателя. С Какубхой, например, у неё сложились особые, почти трогательные отношения. Как-то раз Абсидия очень внимательно, не перебивая, выслушала Какубху — ту самую, чья «мантра вечного нытья» могла утомить даже асуров (демоны). Абсидия вошла в её положение, связанное с очередной, на сей раз поистине вселенской трагедией, приключившейся как всегда исключительно по вине несправедливого мироустройства, глубоко посочувствовала и даже всплакнула на пару. Какубха, непривыкшая к такому бережному приёму своих страданий, прониклась. И, движимая приступом невиданной благодарности (которой, к слову, Сатьявати, круглосуточно слушавшая то же самое нытьё на протяжении пяти лет, так и не дождалась), Какубха решила отплатить Абсидии той же монетой, только в своей, уникальной манере. Когда Абсидии срочно понадобилась немаленькая сумма денег, Какубха, не моргнув глазом и не предложив ни копейки из своего кармана, проявила чудеса щедрости чужими руками. Она с радостным видом проводника в мир чужих сокровищ поделилась «бесценной» информацией, что у Сатьявати наверняка есть свободные средства, которые можно попробовать попросить. Вот так, одним советом, Какубха решила проблему Абсидии, став «благодетельницей».

Сатьявати и сама когда-то, по глупости и из ложного чувства долга, часто одалживала деньги срочно нуждающимся.  Однако жизнь — лучший учитель. Однажды, отдыхая за границей, Сатьявати срочно понадобилось перевести небольшую сумму. И тут выяснилась удивительная вещь: кругом, как оказалось, одни «нищеброды», у которых «нет лишних», «самим не хватает», или просто «неудобно сейчас». И Сатьявати пересмотрела правила: с тех пор в денежных вопросах у неё воцарился принцип «целесообразности, а не эмоций». Это не месть, не ожесточение, не скупость, а холодная, трезвая гигиена: Вселенная, как известно, не любит, когда её дарами разбрасываются без разбора. И Сатьявати, получив этот урок, стала относиться к лакшми (материальные ресурсы) как к священной энергии, а не как к мусору, который можно раздавать каждому встречному нытику.

Этот талант «командного перераспределения» чужого добра проявлялся у Какубхи с завидной регулярностью. Однажды Абсидия подарила Сатьявати на день рождения большущую банку дорогого крема для тела — настолько объёмную, что её хватило бы на год ежедневного использования. Но Какубха, едва завидев банку, тут же включила свой «режим справедливого дележа»: раз баночка большая, значит, это общее достояние, халява, которой Сатьявати обязана делиться, ведь одной ей такой объём точно не «осилить». С этого дня Какубха перестала покупать себе кремы для рук и, приходя в кабинет Сатьявати, первым делом направлялась к заветной банке, чтобы щедро помазать свои «уставшие» ручки, нисколько не смущаясь и не спрашивая разрешения. Для неё это было не воровством и даже не наглостью, а проявлением высшей справедливости: всё, что принадлежит другу, принадлежит и ей, тем более хватит же на всех. И ведь ни разу ей в голову не пришло, что этот крем — подарок, адресованный лично Сатьявати, а не общий «складской запас».

И в этом вся суть Какубхи: даже Абсидия, при всей своей театральной нарциссичности и корпоративном вампиризме, была всего лишь бледной тенью на фоне этой «добродетельной» кукушки. Абсидия действительно любила дарить подарки и делала это искренне, и умела поддержать диалог. Какубха же просто брала, потому что, по её логике, так было логично. И если Абсидию можно было назвать «лже-феей», то Какубха была её феей-антиподом, которая превращала даже чужой подарок в повод для собственного мелкого, но от того не менее мерзкого паразитизма. И даже в этой главе Какубха смогла вытеснить главную героиню со своего пьедестала.

۞ ФЕЯ-АДМИНИСТРАТОР ЛИЦЕМЕРНОЙ ПОДДЕРЖКИ. 

Если бы лицемерие нужно было упаковать в корпоративный гимн и продавать как элитную услугу, результат назвали бы ПсевдоЛилией (в переводе — «Горькая иллюзия заботы»). С глазами невинной газели она возглавляла Гуманитарный альянс лицемерной поддержки (ГАЛП) — отдел, чья помощь была так же полезна, как зонт без ткани. Истинная природа этой личности была пропитана капата-дхармой (религиозное лицемерие). Она создала образ спасительницы, но внутри её читту (вибрация сознания) разъедали вишада (отчаяние) и лобха (жадность).

Методы работы: забота как астра (оружие). Под соусом «гиперопеки» она с таким сладким умилением врала про «всё улажено» и «договорённости достигнуты», что хотелось немедленно проверить, на месте ли кошелёк. Она раздавала ложные координаты в поисковике с щедростью сумасшедшего, сама не владея ни одним реальным фактом. Её обещания были надёжнее тумана: выглядит впечатляюще, но на выходе получаешь только разорванную репутацию и украденное время. Это не просто ложь — это митхья-вачана (ложные речи), возведённая в профессию.

Финансовая «поддержка» по-псевдолилийски: в бухгалтерии отдела она вела цирковое представление. Двойная бухгалтерия была её коронным номером: для элиты — вседоступные блага, для простых людей — бодрые письма о солидарности и пустые флаконы с наклейкой «надежда». Люди годами платили взносы, надеясь на помощь, а получали лишь памятные грамоты с логотипом отдела. Это проявление анартхи (загрязнения сердца: зависть, жадность, гнев), которую мудрецы называют лакшана-виджая (победа формы над содержанием), когда вывеска «Добро» скрывает вывеску «Деньги из воздуха».

Единственное здравомыслие — бхайя (страх) перед кармой. Во всей организации был лишь один человек, от которого ПсевдоЛилия шарахалась, как вампир от чеснока — Сатьявати, прямолинейность которой действовала на фею-администратора как ультрафиолет на плесень. Одна мысль о том, что Сатьявати может потребовать реальный финансовый отчёт, а не красивый буклетик, заставляла ПсевдоЛилию в панике искать укрытие в ближайшей бюрократической норе. Атма-Сара (Сердцевина души) Сатьявати резонировала с Истиной, а вся конструкция ПсевдоЛилии держалась на Майе (иллюзии). Их встреча была встречей Света и той, кто привыкла жить лишь отражённым, искажённым светом.

Моха (иллюзия), которая трещит по швам: ПсевдоЛилия ещё пожалеет, что не родилась безобидным офисным растением, поскольку Вселенная — та ещё аудитор, и рано или поздно она выставит счёт за все её «благие намерения». Это закон карма-пхала (воздаяние за поступки). А за двойную бухгалтерию, как известно, расплачиваются тройным размером. И нет, на этот раз взносы из чужого кармана не помогут: «Тот, кто живёт во лжи, умрёт в пустоте».

Мораль: если вам улыбается коллега со словами «мы вас поддержим», проверяйте, не тянется ли его рука к вашему кошельку. Если при этом он представляет «отдел заботы» — бегите без оглядки. Его «забота» обойдётся вам дороже, чем ремонт машины после встречи с ямой на дороге. И помните: самые сладкие феи всегда пахнут чужими активами. Истинное служение не требует промежуточных паразитов, ибо между атманой (душа) и Богом не нужен посредник, особенно тот, кто берёт комиссию за вход в рай. «Деньги нельзя отдавать кому попало», «Бхагавад-гита».

История ПсевдоЛилии, как вы могли догадаться, не была бы полной без её верной тени. Какубха, та самая «кукушка», чья жизнь была подчинена поиску халявы, словно запрограммированный бот на вынюхивание того, что лежит не там и скучает, вечно путалась под ногами у ПсевдоЛилии. Она кружила вокруг столов Гуманитарного альянса в унизительном ожидании, что вдруг подбросят хоть какие-то обгрызенные косточки с барского стола. Это было не просто нахлебничество, а целая стратегия выживания паразита: где пахнет благотворительностью, там всегда можно поживиться, пусть даже жалкими остатками ресурсов. Такое унизительное, липкое поведение, когда человек готов бесконечно маячить на заднем плане в надежде на подачку, провоцировало у коллег лишь глухое отвращение и брезгливость. За что Какубха и получила в узких кругах своё второе, негласное, но точное прозвище — «Гуманитарная прогибала». Две «феи» нашли друг друга: одна лицемерно раздавала иллюзорные блага, а вторая смиренно ждала, когда же эти блага упадут ей в руки, чтобы тут же превратить их в повод для новой порции нытья.