Глава 8

Так род наш угасал, ветки от гнилья к земле клонились, иссушались. Древо наше истончалось и коренья жИвы всё меньше получали. А что листикам дать тогда могли? А ведь грехи-то в ветвях и корнях оставалися, отравляли пуще Древо нашее. Так разве можно туда плодородие вливать, ежели отрава бушует и расползлася? Вычистить надобно для початку. А истинно ценное беречь в самых углах тёмных, покуда не придёт время его зерном обратить…

И ежели в древние времена, коли хлопчик нарождался, его в деревню сносили, обузой он считался, тягарём.  А девок берегли пуще злата с серебром, ведь сила по крови передавалася женсокй. 

Ждали, когда Сила проявится,  а ежели не было силушки в крови, то обучали заговорам и луны считать, лечебным травкам название и раду давать. А ежели девчоночка с Силушкой нарождалася, то зачинать её готовили поколение следуще; силу чуять, управлять; помыслы и тело девичье в чистоте держать да память в голове держать, кем она на этот свет явилася! Сила-то, она проверят кожну. 

Сила-то это ведь не про веселье, это про равновесье, про внутри ровнось и помыслы. Это и Мать и Отец, и баловать и журить, и себе и другим – всё ровно. Токмо сюды и решать надобно, кому сколько по заслугам давать. И видеть учиться, чем наполнен разум человечий: чуять вонь разложения и мёд тверезости. От того и давать: кому лечения тяжкого, кому крендельков для лёкгости. Сила – ноша тяжкая, ежели, как она есть видится.

При мне ужо пацанов берегли, а девки просто дырки свободные да руки рабочие. Не понимали тогда, что род загибается, просто говорили, что бог к себе прибрал, жизни не ценили, баб не берегли, а пошто их беречь? Баба – дура! Рожать да работать, покуда не подохнет, а подохнет – не долго думали, нову бабу в дом вели. Работать-то кому и ребятишек ростить? Без бабы в хозяйстве ни как.

Это и была лишь малая часть расплаты за принижение мужицково. Захотели бабы главными стать, с мужиками по-мужицки жить – живите! 

Сложно было прощение получить на обеих сторонах, сложно к единству прийти, коли удавка затянута, задача в том и была мужицкое и бабье примирить. А перед тем восстановить потоки живые в обох руслах надобно.

Были многие бабы, кто любови желал, да вот беда – давать любови той самой не умели.  И горечь чёрная и обида в таких бабоньках селилась. От других ждали, будто обязанность, а сами так и не поняли, что мужик это зеркальце бабье отражающе. Обиду на других вымещали, и не прямо, а повод находился.  А на ком вымещали? На детях своих, тех, кто слабже духом; тех, кто отпор дать не может; те, кто в подчинении. Виноватили постоянно, требования были, злость на детях вымещали, пустоту свою на слабых кидали… то и вышло у нас перекосом. 

То крепосно право, то война – душегубица… детей рожали, чтобы руки рабочие были. Дети от голода и хворей мёрли, а баба нос утрёт и в поле идёт, когда ей душу оплакать, да и кто в этом помощник, приголубить-то её и не кому? И просить она уже не умела у мужика свого сочувствия и плеча опереться, а други бабоньки зачерствели. Сами таки же, не можуть дать помочи ни себе, а другим и подавно…

Так и потеряно было бабами бабье.