Сожжение заживо
Алина очень быстро поняла, что найденные у Марджери записи отличаются от обычных народных заговоров и лечебников так же сильно, как монастырская библиотека отличается от деревенской часовни; часть текстов была написана на смеси латыни, среднеанглийского и каких-то странных символических сокращений, напоминавших одновременно астрологические схемы и церковные нотные знаки, а некоторые страницы явно скрывались намеренно — под половицами, внутри двойной стенки сундука и даже за деревянной панелью возле очага. Чем дальше она читала, тем яснее становилось: Марджери участвовала не просто в бытовой магии, а в обрядах, которые позднесредневековые церковные авторы действительно связывали с так называемыми «ночными собраниями». Историки знают, что представления о ведьмовских шабашах в XV веке уже начинали формироваться в Европе под влиянием трактатов инквизиторов и народных страхов, хотя реальные практики чаще всего представляли собой смесь фольклора, экстатических ритуалов, тайных встреч и коллективных видений. Именно эта зыбкая граница между действительностью и массовым кошмаром теперь начинала пугать Алину больше всего.
Среди бумаг особенно выделялся текст, связанный с ночью Самайна — древнего кельтского рубежа между осенью и зимой, который в позднесредневековой Британии уже существовал в смешанной форме народного праздника и церковного кануна Дня всех святых; именно такие даты позднее часто ассоциировались в европейском воображении с шабашами ведьм, потому что граница между мирами считалась особенно тонкой. В записях говорилось о сборе за городом, возле древних камней и старого колодца, о «гостях из междумирья», о песнях, масках и ритуалах, которые должны были открыть путь существам сна и желания.
В ту ночь Алина — уже перестав различать, где заканчивается её собственная личность и начинается память Марджери, — пошла туда вместе с другими женщинами и мужчинами, скрывавшими лица под капюшонами. Они двигались через туманные поля за стенами средневекового Йорка, мимо чёрных деревьев и мокрых камней, пока впереди не появились огни. Шабаш оказался совсем не похож на позднейшие карикатуры из церковных трактатов. Не было ни дьявольской армии, ни театрального ужаса. Напротив — всё выглядело древним языческим праздником: костры, дым трав, музыка свирелей и барабанов, вино, маски животных и ощущение опасной свободы, словно люди, пришедшие сюда, хотя бы на одну ночь пытались вырваться из тесного и страшного мира средневековой христианской жизни, где их ежедневно окружали голод, болезни, смерть и страх перед адом.
И всё же среди людей были и другие существа. Алина сразу почувствовала их присутствие — слишком красивые, слишком плавные в движениях, с глазами, в которых отражался огонь неестественным янтарным блеском. Некоторые выглядели как люди, другие скрывали под одеждой странные черты: слишком длинные пальцы, лёгкий изгиб рогов под волосами, тени хвостов, копыта вместо ног. Средневековый разум назвал бы их суккубами и инкубами; современный человек, возможно, увидел бы в этом коллективный транс, экстатическое переживание или эротическую галлюцинацию. Но для Алины всё происходящее ощущалось по настоящему реальным.
Ритуалы постепенно становились всё более хаотичными и экстатическими: танцы вокруг костров, странные песнопения на смеси латыни и древних наречий, символические клятвы, вино, дым трав, вызывавших изменённое состояние сознания. Люди смеялись слишком громко, двигались слишком быстро, а сама ночь будто становилась гуще, словно мир вокруг костров действительно начинал отдаляться от привычной реальности. Существа из междумирья смешивались с людьми, шептали им что-то на ухо, касались их лиц и рук, и многие участники шабаша воспринимали это как прикосновение к запретной свободе — освобождение от церковного страха, нищеты и постоянного чувства вины.
Алина ощущала, как вокруг словно размываются границы сна и яви. В какой-то момент музыка оборвалась. Люди расступились. И из темноты между деревьями вышла высокая фигура в длинном чёрном одеянии с лицом, скрытым тенью. Не чудовище из религиозных гравюр, а нечто гораздо более тревожное — присутствие, от которого сама ночь будто становилась тяжелее. Участники шабаша опустились на колени или склонили головы. Кто-то начал плакать. Кто-то смеяться.
Алина не знала, был ли это действительно Сатана, коллективная галлюцинация или древний архетип, оживший в сознании людей, доведённых страхом и экстазом до предела. Но когда фигура подняла голову, ей показалось, что под капюшоном нет человеческого лица — только бесконечная тьма и два тусклых огня, похожих на далёкие звёзды. Сатана сбросил плащ и алина увидела торчащий член, атлетическое телосложение, козлиную морду с бездонными глазами, мощные рога, закрученные назад и длинные волосатые козлиные ноги с широкими конскими копытами. Алина сбросила с себя одежду и отдалась Сатане, который овладел ею с животной грубой страстью. Дальнейшее она помнила обрывками: дым, жар костров, странные песнопения и ощущение, будто само пространство вокруг разрывается, позволяя чему-то чужому проникнуть в мир живых. А затем — пустота.
Последствия шабаша проявились спустя несколько дней, во время большого церковного праздника возле собора. Город был полон людей: ремесленников, паломников, священников и торговцев. Колокола звонили над крышами, процессия двигалась через площадь, и внезапно среди толпы началась паника. Свидетели позже описывали произошедшее по-разному. Одни говорили о человеке, охваченном безумием. Другие — о демоне. Третьи — о массовом видении. Но все сходились в одном: прямо перед собравшейся паствой появился высокий тёмный силуэт, и голос, раздавшийся над площадью, не был похож на человеческий. Он говорил о грядущих болезнях, войнах, пожарах и о том, что «граница между мирами истончается». Люди падали на колени, кричали, пытались бежать. Некоторые утверждали, что видели рога и глаза цвета раскалённого угля. Именно после этого события, как поняла Алина, церковные власти начали расследование, которое в будущем приведёт к исчезновению документов, связанных с Марджери и ночными собраниями. Потому что произошедшее оказалось слишком опасным даже для памяти.
После происшествия у Йоркского собора город словно заболел страхом. Средневековое общество вообще существовало в постоянной тревоге — чума, голод, войны и религиозное сознание делали людей чрезвычайно восприимчивыми к слухам о сверхъестественном, — но теперь страх стал осязаемым. На рынках шептались о демонах. Священники читали проповеди о приближении Антихриста. Несколько детей заболели горячкой, у торговца возле городской стены внезапно умерла жена, а у одного крестьянина пал скот — и всё это мгновенно связали с шабашем и «женщиной из колодца». Именно так в действительности часто и развивались позднесредневековые обвинения: не через внезапное официальное расследование, а через постепенное накопление страха, слухов и желания найти виновного.
Алина — или Марджери — почувствовала приближение беды почти сразу. Люди, ещё недавно приходившие за отварами и помощью при родах, теперь избегали смотреть ей в глаза. Некоторые крестились, проходя мимо её дома. А брат Освальд больше не скрывал ненависти. Его проповеди становились всё жёстче, и однажды во время службы он прямо заговорил о «женщинах, впускающих нечистое в мир через гордыню и плоть». Арест произошёл ранним утром. Её разбудил тяжёлый стук в дверь и мужские голоса. Когда Алина открыла, в дом вошли несколько городских стражников вместе с двумя людьми из церковного суда. Никакой театральности — всё происходило буднично, что делало происходящее ещё страшнее. В XV веке английские церковные расследования действительно часто выглядели именно так: протоколы, свидетельства соседей, обвинения в суеверии, ереси или колдовстве. Настоящих массовых охот на ведьм в Англии того периода ещё не было, но отдельные процессы уже случались, особенно если дело касалось демонологии или публичного религиозного скандала. Её дом обыскали тщательно и методично. Нашли травы, скрытые записи, странные символы под половицами и латинские тексты, которые в руках перепуганных клириков выглядели неопровержимым доказательством связи с нечистой силой. Особенно сильное впечатление произвели рисунки кругов и астрологических знаков. Один молодой священник буквально побледнел, увидев их.
Допросы проходили в каменном помещении возле церковного суда — сыром, холодном и лишённом света. Алина пыталась говорить как современный человек, пыталась объяснять, задавать вопросы, но быстро поняла: логика XXI века здесь бесполезна. Для людей XV столетия сам факт её знаний, её независимости и слухов о шабаше уже выглядел угрозой. Освальд вёл допросы фанатично. Он был убеждён, что столкнулся не просто с колдуньей, а с чем-то гораздо более опасным — человеком, действительно открывшим путь нечистым силам. Именно это особенно пугало Алину: в его глазах она видела не жажду власти, а искренний ужас верующего человека.
Исторически церковные суды Англии применяли пытки значительно реже, чем позднейшие континентальные инквизиции, и формально они были ограничены законом, но в случаях подозрения на ересь или связь с демонами давление могло становиться крайне жестоким. Алину держали без сна, часами допрашивали, заставляли стоять на коленях на холодном камне, угрожали вечным проклятием и требовали признания. Её руки стягивали верёвками так сильно, что кожа лопалась у запястий. Один раз её подвесили за связанные руки, оставляя едва касаться пола носками ног — метод, известный в средневековой Европе как форма дозированной пытки. Боль была такой, что мир начинал расплываться белым светом. Но хуже физической боли оказался страх. Страх того, что всё происходящее реально. Иногда по ночам в камере она слышала шёпот. Иногда ей казалось, что в темноте мелькают янтарные глаза. Но суккуб больше не появлялся. И это пугало сильнее всего.
Приговор был вынесен быстро. Формально — за ересь, колдовство и участие в нечестивых обрядах. Толпа уже ждала виновную. Средневековым городам нужен был объект страха и очищения. Казнь назначили на площади за городской стеной. Утро было серым и ветреным. Алина не чувствовала ног, когда её вели через улицы. Люди смотрели молча. Кто-то плевал вслед. Кто-то плакал. Некоторые крестились, будто боялись даже встретиться с ней взглядом. Костёр выглядел страшно обыденно: столб, цепи, сложенные дрова, сырая солома для быстрого розжига. Всё подготовлено спокойно и деловито, как любая публичная казнь Средневековья. Именно эта будничность происходящего и разрушала разум сильнее всего. Когда её привязали к столбу, Алина впервые по-настоящему сломалась. Не как исследователь, не как человек XXI века — просто как живое существо, внезапно понявшее, что сейчас умрёт одной из самых страшных смертей, известных человеку. Она кричала, пыталась вырваться, умоляла, но вокруг уже звучали молитвы и церковные песнопения. Освальд стоял неподвижно, с лицом человека, совершающего тяжёлый, но необходимый долг. Огонь сначала казался далёким. Только жар. Потом дым.
Сыроватые дрова давали густой удушающий чад, и Алина начала задыхаться ещё прежде, чем пламя добралось до тела. Историки отмечают, что многие жертвы казней через сожжение теряли сознание от дыма раньше, чем погибали непосредственно от ожогов. Но сознание не исчезало сразу. Она чувствовала, как жар становится невыносимым, как огонь поднимается по ногам, как кожа будто превращается в раскалённый металл. Боль была уже не человеческой, а какой-то космической, выходящей за пределы способности разума воспринимать её. Мир превратился в ревущее бело-оранжевое пламя, дым и крики толпы. И в последний момент, когда лёгкие уже не могли дышать, а сознание начало распадаться под чудовищной перегрузкой боли и удушья, Алина вдруг увидела среди дыма знакомые янтарные глаза. А потом всё исчезло.
…
Она резко вдохнула и с криком села на кровати. Темнота гостиничного номера в Блумсбери. Шум дождя за окнами. Лондон. XXI век. Алина дрожала так сильно, что едва могла удержаться сидя. Кожа была холодной и мокрой от пота. Горло болело так, будто она действительно надышалась дымом. На запястьях оставались красные полосы — словно от верёвок. И запах. Слабый, но совершенно отчётливый запах дыма и горелого дерева всё ещё стоял в комнате.
Комментариев пока нет.