Испытание
ГЛАВА VIII
Генри Рошфора не было дома уже несколько дней.
Особняк жил по инерции — тихо, размеренно, будто затаив дыхание. Именно в такие моменты порядок становился особенно хрупким. Когда отсутствовал хозяин, дом словно терял невидимую опору, на которой держались не только правила, но и люди. И именно в такие дни каждый позволял себе чуть больше, чем обычно. Или, наоборот, пользовался чужой уязвимостью.
Всё началось с мелочи.
Мария Эверли и Люси задержались в саду дольше положенного. Садовник, мистер Райн, попросил их помочь перенести ящики с землёй и молодыми саженцами — после недавнего дождя дорожки размыло, и он боялся, что растения погибнут. Девушки согласились без раздумий. Работали долго: поднимали тяжёлые ящики, расставляли горшки, утрамбовывали землю. Испачкались, устали, но смеялись, перебрасывались короткими шутками, будто на миг забыли, где находятся.
Люси даже сняла обувь и прошлась босиком по влажной траве — жест, казавшийся безобидным, но в доме Генри Рошфора считавшийся недопустимым.
Возвращались они через служебный коридор, не заметив, как оставили на каменном полу следы грязи. Кто-то это увидел.
Кто-то решил воспользоваться.
Вечером экономка стояла в кабинете Генри. Спина выпрямлена, руки сложены на груди — поза не служанки, а человека, привыкшего чувствовать власть в отсутствие хозяина. Она говорила долго и подробно, подчёркивая «недопустимое поведение», «нарушение порядка» и «опасный пример для остальных».
— Особенно эта новая, — сказала она холодно. — Мария Эверли. Слишком много свободы для девушки без положения. Я считаю, её следует уволить.
Генри слушал молча. Лицо его оставалось неподвижным, взгляд — отстранённым, будто разговор вовсе не касался его лично. Он не задавал вопросов и не перебивал. Когда экономка закончила, он выдержал паузу — ровно такую, чтобы каждое сказанное слово успело осесть.
Он понимал: любое мягкое решение будет замечено.
Он понимал: нельзя показать, насколько его задело имя Марии.
— Увольнять не будем, — сказал он наконец спокойно. — Но наказание будет.
Экономка нахмурилась.
— Это недостаточно строго, — сухо заметила она.
— Достаточно, — коротко ответил Генри, не повышая голоса.
На следующее утро Марии и Люси приказали спуститься в подвал.
Там было сыро, темно и холодно. Каменные стены хранили влагу, воздух был тяжёлым от запаха старого дерева, пыли и вина. Им поручили чистить бочки, переносить мешки, выскребать полы. Работа оказалась тяжёлой, однообразной и изматывающей. Руки болели, спины ломило, пальцы покрывались ссадинами и трещинами.
Так прошёл первый день.
Потом второй.
Потом третий.
Неделя в подвале стерла ощущение времени. Ночами девушки падали на кровати, не раздеваясь, засыпая мгновенно. По утрам они не могли подняться — тело отказывалось слушаться, словно сопротивляясь новому дню.
Экономка приходила рано. Резко распахивала дверь, грубо тормошила их.
— Вставать. Здесь не приют.
В её взгляде было раздражение. И не только из-за дисциплины. Она давно хотела пристроить в дом Генри Рошфора свою дочь. И присутствие Марии мешало этим планам.
Люси держалась. Шутила сквозь усталость, подбадривала Марию, делила с ней последний кусок хлеба. Садовник мистер Райн иногда незаметно оставлял у лестницы тёплую тряпку или яблоко — маленький, почти невидимый знак поддержки.
Последний день наказания наступил неожиданно.
Мария сидела на кровати, сжимая руки. Сил не осталось. В груди было пусто и тяжело одновременно. И вдруг — слёзы. Первые за всё это время. Она плакала тихо, закрыв лицо ладонями, чтобы Люси не услышала.
Ей впервые стало по-настоящему тяжело.
И впервые за долгое время ей захотелось домой.
Не в тёмный дом с чёрными стенами, не к усталому отцу — а просто туда, где не нужно доказывать, что ты имеешь право быть.
Она не знала, что в этот же вечер Генри, проходя по дому, заметил тишину, в которой раньше звучал смех.
И что именно с этого момента он начнёт смотреть внимательнее.