Когда тепло не греет

Глава XVII 

Вечером Мария вернулась в комнату одна.
Люси так и не пришла. Кровать её оставалась нетронутой, подушка — холодной. Мария долго сидела на краю своей постели, прислушиваясь к шагам в коридоре, к шорохам дома, но время тянулось вязко, и ожидание постепенно растворилось в усталости. Она приготовилась ко сну, легла, положив руку на подушку Люси, словно та могла передать ей хоть немного тепла, и уснула.
Утром Мария проснулась раньше обычного. Люси спала — глубоко, безмятежно, будто ночь её была долгой и насыщенной. Мария тихо собралась, стараясь не разбудить подругу, и ушла в сад.
День начался, как и многие до нее: земля, вода, листья, корни. Всё привычно. Всё правильно. Но внутри — пусто.
В обед она не увидела Люси в столовой. Это было странно, но Мария уже начинала привыкать к этому чувству — к отсутствию. Позже, проходя мимо кухни, она заметила Люси издалека: та помогала накрывать подносы, суетилась рядом с девушкой, разносившей посуду. Это не входило в её обязанности. Люси делала это охотно, с лёгкой улыбкой, словно искала повод задержаться там.
Странно, — подумала Мария.
Она пообедала молча, поднялась и ушла, так и не встретившись взглядом с Люси.
Так прошло три дня.
Вечером Мария не заставала подругу в комнате. Утром — видела её спящей. Они не разговаривали. Будто между ними выросла тонкая, но непреодолимая стена.
Садовник заметил перемену.
— Ты сегодня какая-то не такая, Мария, — сказал он однажды, остановившись рядом. — Всё ли у тебя хорошо?
— Да, — ответила она после паузы. — Просто… с приездом гостя в доме будто что-то изменилось.
Садовник кивнул, будто ожидал этого ответа.
— Не переживай. Похоже, Люси влюбилась.
Мария подняла на него взгляд.
— Джек не первый раз здесь, — продолжил он тише. — Раньше была девушка… Она тоже работала в доме. Очень сильно к нему привязалась. История вышла печальная. Джек — человек лёгкий. Слишком лёгкий, если ты понимаешь, о чём я. Не тот, за кого его иногда принимают. Если будет возможность — скажи Люси, чтобы держалась подальше.
Он сказал это без осуждения, скорее с усталой заботой, и ушёл вглубь теплицы.
Мария осталась одна.
Мысли путались: Люси, Джек, Генри, тот взгляд, разговор у ивы. Она не знала, стоит ли вмешиваться, стоит ли спасать подругу или оставить всё, как есть. Ведь Люси сама словно отдалилась, потеряла интерес к их прежним разговорам.
Мария всё чаще работала вдали от дома. Она приходила на обед тогда, когда в доме царила суета, и никто не замечал её присутствия. А вечером, возвращаясь усталой, находила кухню пустой. Все собирались на террасе — возле Генри и его гостя.
Лишь пожилая  помощница, молчаливая и спокойная, дочищала пол, тушила  свечи и желала Марии спокойной ночи.
Так шли дни.
Чувства к Генри никуда не исчезли, но стали тяжелее. Как огонь, который не согревает, а лишь тлеет внутри. Она не могла ни приблизиться, ни отдалиться. Просто жила с этим.
Однажды утром — таким же ясным и спокойным, как многие до него — Мария снова отправилась в теплицу. Было рано. Садовника ещё не было.
Она приготовила пустые горшки для рассады, поставила рядом корзину для урожая. Потянула одну — и вслед за ней рухнули ещё три. Мария вздохнула, наклонилась, чтобы поднять их.
— Доброе утро, красавица.
Она вздрогнула.
Рядом стоял Джек.
— Вам помочь? — спросил он с улыбкой.
— Спасибо, я справлюсь, — ответила Мария и отступила на шаг, собирая корзины.
— Я могу быть полезен? — продолжал он. — Как вас зовут?
— Мария.
— Очаровательно, Мария. Не хотите позавтракать со мной?
— Нет, — сказала она тихо. — У меня много работы.
Он рассмеялся.
— Это легко решается. Я поговорю с Генри. Мы позавтракаем вместе. Хотите? Мы вчера построили беседку — буквально из ничего. Это стоит увидеть.
— Нет, спасибо, — повторила Мария, смутившись.
В этот момент в теплицу вошёл садовник. Мария воспользовалась этим, извинилась и прошла к своему месту.
— Я всё равно настаиваю, — бросил ей вслед Джек. — Я решу этот вопрос.
Мария лишь кивнула и углубилась в работу.
Садовник перекинулся с Джеком парой слов. Тот рассмеялся, хлопнул его по плечу и вышел.
Наступила тишина.
Птицы щебетали. Листья шелестели. Солнце поднималось всё выше, его лучи пробивались сквозь листву, лаская лицо Марии. Но внутри неё было холодно. Не больно — именно холодно. Безразлично.
Мир вокруг цвёл, а она будто перестала чувствовать.
Тишину нарушило появление экономки.
— Вас приглашают на завтрак, — сказала она садовнику. — Внизу, за холмом. В беседке.
Потом повернулась к Марии:
— Вас также ожидают.
Голос был ровный, почти холодный.
Экономка исчезла так же внезапно, как появилась.
Садовник пожал плечами.
— Раз зовут — пойдём.
Он протянул Марии руку.
Она вложила свою — и пошла, не зная, что именно ждёт её в этой беседке: разговор, встреча… или очередное испытание.
      Вымыв руки и сняв фартуки, они пошли вместе — Мария и садовник, — как ходили уже не раз, как старые добрые знакомые, не нуждающиеся в словах. Тропа вела вниз, к холму, где меж двух старых вязов стояла беседка. С высоты она казалась лёгкой, почти воздушной, но с каждым шагом Марии она тяжела становилась, словно тянула к себе не ноги, а саму душу.
Там уже сидел Генри.
Джек стоял рядом, оживлённый, размахивал руками, громко рассказывал какую-то историю, не заботясь о том, кто и как его слушает. За столом были экономка Джули, её дочь Эмилия, Люси и кучер. Все смеялись. Даже слишком.
Очень весёлая компания, — подумала Мария.
Почему они здесь? Почему все вместе? Что изменилось?
Раньше подобного не бывало. Дом жил по строгим линиям: хозяин — отдельно, слуги — отдельно, разговоры — по делу. А теперь всё смешалось, будто кто-то нарочно стер границы.
Чем ближе она подходила, тем сильнее сковывало тело. Ей казалось, что она никогда не дойдёт до этой беседки. Что ноги откажутся идти, что дыхание собьётся. Хотелось повернуть назад — в теплицу, к земле, где всё понятно и честно.
Но Джек увидел её первым.
— О, прекрасная дама! — воскликнул он с той же лёгкостью, с какой обычно открывал двери. — Как я рад, что вы пришли!
Он тут же отодвинул стул и с нарочитой учтивостью предложил его Марии.
Она села.
И лишь тогда позволила себе взглянуть на Генри.
Он сидел ровно, спокойно, чуть откинувшись, с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Не улыбкой гостеприимства — нет. Это была та редкая улыбка, что появляется у человека, когда он доволен тем, что видит.
Как ему идёт эта улыбка, — мелькнуло у Марии.
Но взгляд её тут же упал на Люси.
Люси была напряжена. Её лицо оставалось вежливым, но жест Джека — то, как он поспешно усадил Марию, — явно ей не понравился. В её движениях появилась резкость, которой Мария раньше не замечала.
Что-то с Люси происходит, — подумала она.
И нужно ли её спасать? И стоит ли говорить ей то, что сказал садовник?
Мария поздоровалась со всеми — тихо, почти формально, кивнула, улыбнулась. Все улыбались в ответ. Слишком правильно. Слишком слаженно.
Это был спектакль.
И чем дольше Мария сидела за этим столом, тем яснее понимала: дирижёр у него один — Джек. Он наслаждался вниманием, играл на публику, собирал взгляды, будто сцена принадлежала только ему. Генри же оставался в тени, наблюдателем, и от этого его присутствие ощущалось ещё сильнее.
— Прошу, — сказал Джек, пододвигая к Марии чашку. — Чай ещё горячий. И выбирайте, что вам по вкусу.
На столе лежала выпечка — аккуратные, светлые печенья, золотистые корочки, ещё тёплые.
— Посмотрите, какие чудесные, — продолжал он, обращаясь ко всем. — Какая выпечка! Наш повар — настоящий мастер, не правда ли?
Он громко похвалил повара, поднял печенье, словно тост, и все снова засмеялись.
Мария взяла чашку. Руки дрожали едва заметно. Она не знала, на кого смотреть — на Генри, на Люси, или вглубь себя, где медленно, тревожно собиралось предчувствие: этот завтрак — не просто чаепитие. Это начало чего-то, что уже невозможно будет остановить.
И в этой беседке, среди солнца, смеха и фарфоровых чашек, Мария впервые остро почувствовала: прежней тишины в доме больше не будет.
  Когда Мария допила чай, где-то поодаль слышались приглушённые разговоры. Генри по-прежнему молчал, изредка бросал взгляд на Марию,и  словно наблюдал за происходящим со стороны, будто этот завтрак был для него лишь формальностью. Джек же, напротив, был оживлён и шумен: он увлечённо беседовал с Эмилией, дочерью экономки, смеялся, склоняясь к ней, будто они были давними знакомыми. Люси смотрела на это болезненно, слишком пристально, и в её взгляде было нечто, что Марии показалось почти болезненным.
Что-то с подругой происходит, — подумала она.
Наверное, влюбилась. Надо спасать. Сегодня же вечером поговорю с ней.
Тишину нарушил строгий, почти официальный голос экономки:
— А теперь за работу, дорогие мои. Работы много. Прошу прощения, мистер Джек, но нам необходимо вернуться.
— Да, разумеется, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Без всяких проблем.
И вдруг резко повернулся к Марии:
— Мария, не могли бы вы остаться?
У неё чуть не выпала чашка из рук.
Что происходит? — мелькнула паника. Неужели я что-то сделала?
Все поднялись. Стулья заскрипели. Люси уходила последней и долго смотрела на Марию. В её взгляде было нечто холодное, почти чужое. Мария ощутила странное чувство — будто между ними впервые пролегла тень.
Наверное, это ревность, — подумала она. Но почему ко мне?
Остались трое: она, Генри и Джек.
Тишина легла тяжёлым покрывалом. Даже птицы, казалось, смолкли. Только листья шуршали под лёгким ветром.
Джек, однако, оставался таким же непринуждённым. Он улыбнулся и, словно продолжая светскую беседу, произнёс:
— Мария, не расскажете ли, откуда вы? Вы весьма прелестны. Я часто бываю в этом городе, но вас прежде не встречал.
Мария сцепила пальцы, чтобы скрыть дрожь.
— Я живу внизу, у порта, — тихо ответила она. — Там дом моих родителей. Отец занимается землёй… у нас небольшой участок. Мы выращивали овощи, фрукты, цветы и торговали на рынке.
— А ваша матушка? — мягко спросил Джек.
— Мама служит в одной семье, — с лёгкой усталостью сказала Мария. Она не хотела показывать, как волнуется, особенно в присутствии Генри.
— Прекрасно, — кивнул Джек. — А давно вы здесь служите?
— Уже четвёртый месяц, сэр.
— И как вам здесь?
— Всё прекрасно. Спасибо. Мне… очень повезло с работой.
Она говорила сдержанно, почти официально. Джек будто хотел сказать ещё что-то, но каждый раз бросал быстрый взгляд на Генри, словно искал его молчаливого согласия или, напротив, опасался его неодобрения. Это было заметно, и от этого разговор становился ещё более странным.
Мария неловко привстала, словно собираясь уйти. И в тот же миг оба мужчины тоже поднялись.
Генри сделал шаг вперёд. Его тень легла на край стола, и Мария вдруг ощутила, как у неё перехватывает дыхание.
Тишина снова стала густой, почти осязаемой.
Мария встала, потянулась, словно освобождаясь от тяжести взгляда, что висел над ней.
— Прошу прощения, — тихо сказала она, — но мне пора возвращаться к работе.
Генри молча кивнул, его взгляд оставался ровным и внимательным, почти не выказывая эмоций. Джек, стоявший рядом, бросил на неё быстрый, но строгий взгляд, и это казалось едва заметным подтверждением того, что всё было правильно. Мария повернулась и пошла, чувствуя лёгкую дрожь в коленях.
Она шла по зелёной, влажной от росы траве, и каждый шаг отдавался в груди странным, невыразимым волнением. За спиной оставались два мужчины, сидевшие вместе, их взгляды будто следили за каждым её движением. Мария ощущала это невидимое давление, но старалась не показывать ни страха, ни волнения.
Как только она достигла теплицы, она с облегчением скользнула за дверью, прислонилась спиной к прохладной древесине и, еле дыша, прошептала сама себе:
— Боже мой… что это было?
Глубокий вдох… медленный выдох. Она закрыла глаза на мгновение, чтобы успокоить учащённое сердцебиение, и лишь после этого медленно повернулась к своим растениям.
Словно погружаясь в привычный ритм работы, она начала пересаживать цветы, аккуратно перебирая землю и корни. Ветер тихо шуршал листвой, солнечные лучи мягко касались стеблей, и всё вокруг казалось одновременно живым и безмятежным. Мария работала с полной отдачей, стараясь не думать о случившемся, но в глубине души ощущала, что этот день изменил что-то навсегда.
Она не заметила, как незаметно пролетели часы. Лёгкий ветер колышет листья, птицы возвращаются к своим гнёздам, солнце медленно спускается к горизонту, а Мария, всё ещё сосредоточенная на своих цветах, вдруг осознала: день закончился, но в сердце всё ещё пульсировало это странное чувство — смесь восторга и тревоги, которое ей предстояло понять и принять.
И только тихое шуршание листьев и легкий аромат роз напоминали ей, что жизнь в этом доме продолжалась — и она, Мария, была частью этой жизни, какой бы странной и необычной она ни была. Дни шли. Все шло рутинной.