Отъезд

Глава XXXII

Они уехали ночью, под самое утро, когда дом спал особенно крепко — так, будто и стены, и лестницы, и старые ковры были в сговоре с тишиной. Ни одна дверь не хлопнула, ни одна свеча не догорела зря. Лошади шли медленно, колёса почти не звенели, и только холодный воздух знал, что из этого дома уезжают двое мужчин — каждый со своим грузом в груди.

Провожал их лишь Фрэнк.

Генри не хотел прощаний — ни долгих взглядов, ни дрожащих рук, ни слёз, которые потом будут жить в памяти дольше, чем расстояние. Он коротко пожал Фрэнку руку, сказал несколько деловых слов — будто речь шла не о разлуке, а о простой поездке в город. Джек стоял чуть поодаль, молчал, сжимая перчатки, и только один раз обернулся к дому — туда, где спали Люси и Мария, не зная, что в эту минуту их жизнь уже сдвинулась с места.

К рассвету их не стало.

  Утро пришло обычным.   Слишком обычным для того, чтобы вместить в себя такое отсутствие.

Дом проснулся по привычке: заскрипели ступени, открылись ставни, на кухне зашуршали юбки, кто-то уронил ложку, кто-то зевнул. День начал своё движение, не задавая вопросов.

И только Люси и Мария были другими.

Они делали всё как всегда — говорили вежливо, двигались аккуратно, выполняли работу — но в их взглядах поселилась тихая усталость. Не та, что от недосыпа, а та, что приходит после сильных чувств. В них была тоска, да. Но было и странное облегчение.

Теперь всё стало названо своими именами.

Мария — для Генри.

Люси — для Джека.

Это знание, пусть и болезненное, удивительным образом успокаивало душу. Больше не нужно было гадать, бояться собственных мыслей, стыдиться сердечных порывов. Они страдали — но страдали осознанно.

День прошёл незаметно.

Никаких новостей, никаких перемен. Всё будто нарочно притворялось прежним.

Но Мария жила с мыслью, которая не отпускала её ни на минуту:

через два дня она должна уехать к родителям.

Ближе к вечеру она решилась. Подошла к экономке Джули — спокойно, почти робко, как человек, который заранее готов к отказу.

— Джули, — сказала она, — я хотела напомнить… через два дня я должна поехать к родителям.

Экономка подняла на неё взгляд — холодный, деловой, без тени сомнения.

— У меня нет таких распоряжений по поводу вас, Мария, — ответила она твёрдо. — Завтра будет почта, доставят письма. До этого момента я не могу вам ничего обещать. Придётся подождать.

Ни сочувствия. Ни объяснений. Только порядок.

Мария кивнула. Поблагодарила. И ушла.

В комнате она долго стояла у двери, прежде чем заговорить. Люси сразу всё поняла — по её лицу, по тому, как дрогнули плечи.

— Она сказала, что распоряжений нет, — тихо произнесла Мария. — Что нужно ждать почты.

Люси вспыхнула.

— Это неправильно. Я поговорю с ней. Так нельзя! — в её голосе было больше боли, чем злости. — Возможно, Генри просто не успел передать. Нужно поговорить с Фредди. Он наверняка знает. Может, Генри оставил весточку… просьбу… разрешение.

Мария подняла на неё глаза — полные надежды и усталости.

— Давай не будем ждать утра, — прошептала она. — Пойдём сейчас. Найдём Фредди. Выясним всё сегодня.

Люси покачала головой, подошла ближе, села рядом.

— Прошу тебя… утро вечера мудренее. Давай сделаем это завтра. Сейчас ты слишком устала.

Мария молча кивнула. Сил спорить не осталось.

Она прилегла на кровать, отвернулась к стене — и тихо заплакала. Без всхлипов, без слов.

Маленькая надежда — увидеть родителей, пройтись по знакомым дорогам, вдохнуть запах родного дома — вдруг стала такой хрупкой, что от одной мысли о её потере сердце сжималось.

Тоска накрыла её медленно, но глубоко.

И в этой тишине, среди чужих стен, Мария впервые по-настоящему почувствовала, как сильно может болеть дорога домой, даже если ты ещё на неё не вышел.