Глава 4. Сорт «Вихрь»

Сектор D находился в самом сердце фермы, за дверью, на которой не было ни ручки, ни замка — только вмятина в форме лепестка. Ирма сказала: «Приложи ладонь. Если войдешь — значит, тюльпаны тебя приняли. Если нет — значит, ты еще жив, и можешь уехать на том же поезде». Арсен приложил ладонь. Вмятина нагрелась, и дверь бесшумно ушла в стену, как будто ее никогда и не было.

За дверью открылось пространство, которое невозможно было описать словами. Сектор D оказался не просто теплицей, а огромным восьмиугольным залом, стены которого были покрыты не стеклом, а зеркалами — но зеркала отражали не Арсена, а бесконечные коридоры других теплиц, уходящие в бесконечность. Пол был выложен черной плиткой, которая дышала — при каждом вдохе Арсена плитка слегка приподнималась, при выдохе опускалась. В центре зала, на круглой клумбе диаметром метров двадцать, росли тюльпаны. Но не те, что в других секторах. Эти были черно-фиолетовыми, почти невидимыми в полумраке, и их лепестки не просто вращались — они пульсировали, как кардиограмма, и на пике каждого пульса становились прозрачными, так что сквозь них было видно что-то другое: то звездное небо, то детскую комнату, то лабораторию, где Арсен когда-то писал свою формулу.

— Не смотри в них слишком долго, — раздался голос Ирмы за спиной. Арсен обернулся — старуха стояла в дверном проеме, но ее отражения не было ни в одном из зеркал. — Они показывают то, чего ты хочешь больше всего. И то, чего боишься больше всего. Часто это одно и то же.

— Сколько их? — спросил Арсен, делая шаг к клумбе.

— Тридцать три. Сорт «Вихрь». Каждый стоит три года жизни того, кто его посадил. Я посадила тридцать три. Тридцать три раза мне было, когда я начинала. Теперь мне, — она замялась, — сложно сказать.

Арсен наклонился к ближайшему тюльпану. Стебель у него был не зеленым, а серебристым, и на ощупь напоминал металл — холодный, гладкий, но пульсирующий, как вена. Лепестки, когда Арсен приблизил лицо, перестали вращаться и замерли, словно рассматривая его. Он увидел в их глубине себя — но не нынешнего, а себя в двенадцать лет, который сидит на подоконнике школьного коридора и смотрит на лужи. Себя, который еще не знает, что его мать умрет через три месяца. Себя, который впервые увидел формулу в старом учебнике и подумал: «Я смогу решить все».

— Не прикасайся, — резко сказала Ирма, но было поздно.

Арсен дотронулся до лепестка кончиком пальца. Мир взорвался звуком. Не грохотом — нет, звуком того, как растут корни, как лопаются клетки, как вода течет по капиллярам. В ушах зашумело, из носа хлынула кровь, и Арсен упал на колени, но не почувствовал удара — потому что он был уже не в секторе D. Он был в своей квартире в центре, за год до увольнения. Сидел за столом, и перед ним лежал блокнот с формулой. Но формула была решена. И решение было простым, как кивок: «Не надо решать. Надо вращаться вместе с потоком».

Он открыл глаза. Лежал на черном полу сектора D, в луже собственной крови. Ирма стояла над ним и держала в руке срезанный тюльпан «Вихрь».

— Теперь ты его коснулся, — сказала она. — Теперь ты связан. Когда этот цветок увянет, ты почувствуешь. Когда кто-то другой прикоснется к нему — ты тоже почувствуешь. А когда кто-то его съест — живым или мертвым, неважно — ты станешь воспоминанием в своей же жизни.

Арсен с трудом поднялся. Голова кружилась, но в ней, как ни странно, прояснилось. Он вдруг понял, как работает система орошения в секторе D. Вода стояла на месте не потому, что не текла — она текла внутри лепестков. Тюльпаны сами были насосами. Они выкачивали влагу из будущего и отправляли в прошлое. А сектор D был местом, где прошлое и будущее встречались и закручивались в воронку, в центре которой росли эти черно-фиолетовые цветы.

— Я понял, — сказал Арсен, вытирая кровь. — Это не ирригационная система. Это система управления памятью. Вода — это нейроны. Трубы — это аксоны. А тюльпаны — это синапсы. Вы не цветы выращиваете. Вы мозг выращиваете.

Ирма медленно улыбнулась, и впервые в ее глазах Арсен увидел не древнюю мудрость, а детский страх.

— Мы выращиваем не мозг, — прошептала она. — Мы выращиваем того, кто сможет нас простить. И тюльпаны — это его слезы. Каждый цветок — это слеза о том, что мы сделали, когда пытались стать богами. Ты пришел с формулой. Значит, ты — тот, кто сможет ее применить. Но будь осторожен, Арсен. Слезы бога могут утопить мир.

В этот момент все тридцать три тюльпана «Вихрь» раскрылись одновременно, и из их сердцевин ударили лучи черного света, которые встретились в центре зала и сплелись в фигуру — человеческую, но не совсем. В фигуре можно было узнать очертания женщины, мужчины, ребенка, старика — и никого конкретно. Фигура подняла руку, и Арсен почувствовал, как его блокнот вылетает из кармана и парит в воздухе. Страницы перелистывались сами собой, и на каждой чистой странице проступал текст: одна и та же фраза, написанная разными почерками, разными чернилами, на разных языках. Фраза была: «Вихревой поток не имеет решения. Только утешение».

Фигура исчезла. Блокнот упал на пол. Арсен поднял его и увидел, что последняя страница, та, где обрывалась формула, теперь была заполнена. Но не его почерком. Почерком его матери, умершей двадцать лет назад. И там было написано: «Сынок, не ищи ответ. Ищи того, кто задал вопрос. Это я. Я посадила первый тюльпан. И теперь я прошу тебя: срежь меня».

Арсен заплакал. Впервые за двадцать лет. И его слезы, падая на черный пол, превращались в маленькие луковицы, которые тут же прорастали и давали цветы — белые, с красной каймой. Цветы, которые не вращались. Которые просто стояли и смотрели на него с любовью.

— Добро пожаловать в семью, — сказала Ирма. — Теперь ты не инженер. Теперь ты садовник. Садовник своих слез.