Глава 3. Мелодия над бездной и стальной приговор

Грохот в дверь повторился, на этот раз с такой силой, что посыпалась известка с потолка.

— Открывайте, стиляги! Уйти не дадим! — голос Аристова сорвался на визг.

Вася не раздумывал ни секунды. Он схватил Нину за руку, чувствуя, как её ладонь похолодела от страха.

— Жора, хватай «кости» и в окно, на пожарную лестницу! — скомандовал он.

Они выскочили на узкий железный мостик. Весенний московский ветер, пропитанный сыростью и запахом тающего снега, мгновенно ударил в лицо, заставив Нину зажмуриться.

— Не смотри вниз, Ниночка! Смотри на мой галстук, он в темноте светится, как маяк! — Вася подмигнул ей, хотя сердце в груди отбивало чечётку похлеще любого рок-н-ролла.

Они карабкались вверх. Снизу доносились крики дружинников и свистки милиции. Вася ловко перемахнул через парапет крыши и помог подняться Нине. Перед ними раскинулась ночная Москва — море тусклых желтых огней, шпили сталинских высоток, уходящие в низкое свинцовое небо, и бесконечные лабиринты кровель.

— Куда мы? — выдохнула Нина, поправляя растрепавшиеся волосы.

— Туда, где нас не достанут ножницы Аристова. В моё королевство.

Они бежали по гулкому железу крыш, перепрыгивая через вентиляционные шахты. Вася двигался уверенно, словно этот путь был проложен в его памяти давным-давно. Наконец, они спустились по черному ходу в тихом переулке у Чистых прудов. Вася огляделся, выждал, пока пройдет патруль, и поманил Нину в неприметный подвал, заваленный старыми ящиками из-под ситро.

Внутри пахло мастикой, канифолью и… чудом.

Вася зажег тусклую лампочку. В углу, за ширмой из старой театральной портьеры, стоял футляр. Он бережно открыл его, и в полумраке блеснула начищенная латунь.

— Это… саксофон? — Нина подошла ближе, благоговейно касаясь блестящих клапанов. — Откуда он у тебя, Вася? Это же… это же целое состояние!

— Отработал две нормы за год, — Вася усмехнулся, поглаживая инструмент. — На заводе думали, я на «Победу» коплю. А я копил на голос. Настоящий голос, Нина.

Он приставил мундштук к губам. Нина приготовилась услышать ревущий буги-вуги, но из раструба полилось нечто совсем иное. Это был не американский джаз. Это была тягучая, нежная мелодия, похожая на колыбельную, которую поют старые московские дворы. Звук был теплым, как нагретый солнцем кирпич, и искренним, как первая капель.

Нина замерла. В этом подвале, в свете одной лампочки, Вася перестал быть «чуваком» в оранжевом галстуке. Он был художником, который прятал свою душу от мира, где за искренность могли обрезать брюки.

— Это очень красиво, Вася… — прошептала она. — Это твоё?

— Моё, — он опустил инструмент. — Но об этом никто не должен знать. Для всех я — лодырь и бездельник, который только и умеет, что ботинки чистить. Так проще.

Суд «Красного пролетария»

Утро встретило Васю не музыкой, а лязгом станков и тяжелым взглядом парторга. Облава у Эллы не прошла бесследно — Аристов успел записать фамилии.

В обеденный перерыв цех «Красного пролетария» превратился в судилище. Васю вывели на середину. Сотни рабочих в замасленных спецовках смотрели на него. Кто-то с сочувствием, кто-то со злобой. На трибуне, поправляя красную повязку на рукаве, стоял Аристов.

— Посмотрите на него, товарищи! — Аристов ткнул пальцем в Васю. — Иванов Василий! Ударник труда, а на деле — стиляга! Преклоняется перед западной заразой! Носит дудочки, слушает «музыку на ребрах»! Сегодня он галстук оранжевый надел, а завтра Родину продаст за пачку жвачки?

— Слышь, Аристов, — Вася вышел вперед, не снимая кепки. — Мои детали за прошлый месяц без единого брака прошли. Спроси у мастера. Работаю я честно. А то, как я хожу после гудка — это моё дело. Тебе мои брюки мешают норму выполнять? Или мой галстук тебе глаза слепит, что ты в чертежи попасть не можешь?

В цеху раздался смешок. Аристов покраснел до корней волос.

— Мы не позволим разлагать коллектив! — выкрикнул он. — Лишить Иванова премии! Объявить выговор с занесением! И… — он хищно улыбнулся, — сегодня же провести воспитательную беседу с подстрижкой «под бокс»!

Старший мастер, старый дядя Коля, хмуро посмотрел на Аристова:

— Ты, активист, парня не трожь. Он на станке — бог. А волосы… вырастут.

Но толпа дружинников уже придвинулась ближе. Вася сжал кулаки. Он понял: сегодня на заводе он проиграл. Но вечером… вечером он снова станет королем Бродвея. И никакие выговоры не смогут выбить из его головы тот ритм, который он играл Нине в подвале.