1

Исходя из своих вразумительных чувств, потока ранительных воспоминаний, которые так и хотят пошатнуть трезвость моего ума, я каждый раз доказываю себе: это было не зря для меня, но не для всех. В общем и целом всё, что происходит, не зря для меня, но только не для всех. Я давно усомнился в трезвости окружающих, хотя это ощущение наплывало скрытно, и не будь я собой, я ничего бы и не заподозрил. В свои двадцать восемь я имею в общем и целом всё для безопасной и стабильной жизни. Хоть тех, кого жизнь обделила болячками, меня это не заставляет горячиться по своим болезненным недостаткам. А я помню, как это начиналось. Первое освидетельствование, подтверждённый диагноз, инвалидность. Что я чувствовал тогда? Я затрудняюсь ответить. Буду честным, мне это сыграло только на руку, обернулось лучшим образом для моей несуетной жизни. Скажи это другому — вряд ли он тебя поймёт, посчитает чудаком и взор больше не обернёт на тебя, как это обычно делается. Но он же не больной человек, ключевое здесь — что не больной человек тебя не поймёт.

Каждый вечер я валюсь на ветхий диван на старом балконе — в глухой пыльной комнатке. Оттуда я вскидываю взгляд на грузное закатное солнце и застываю. Когда я был маленький, я не различал закат и день, я всё думал, что закат — это день. Закат для меня являлся непреложным концом дня, накопленным за весь день духом, который он испускал в одно мгновение, как последний выдох. Каково же было моё удивление, когда я узнал, что закат — это вечер. В общем, моё детство проходило в удивлённых осознаниях, будто я инопланетный гость, прибывший на землю, пропустивший визит к гиду.

С наступлением сумерек загорается бирюзовый свет в окне в доме напротив, каждый раз в одно время, как по расписанию. Проживая вечер за вечером, я с предвкушением ожидаю этот свет из окна. Ну почему же? Почти в тот же момент из того окна начинает, почти эхом, доноситься музыка. Вроде это джаз. А какая это музыка? Это безмятежная, безвольная музыка, будто её не включил кто-то, а она сама решила и включила себя и в этот же миг забыла о том, что она себя включила. В этом и моя любовь к ней, проявляющиеся в отождествлении с природой. Я мог бы включить музыку у себя дома, но каково наслаждение от этого? То окно и музыка для меня родное, разве я могу изменить родному? В своей жизни я изредка слушал музыку, но это окно и звучание, которое исходит от него, привило любовь к музыке, пусть и таким образом. Мне всегда в моей жизни считалось назойливым навязывание чего-то, даже если это исходит от самого себя. Я всегда стремился к созиданию инерционального, как этот вечер. Ведь в этом я нахожу спокойствие и приближение, так сказать, к прозрению, за которым последует душевное облегчение, и частенько я думаю: что бы на это сказал какой-нибудь обыкновенный человек? И знаете, что он отвечает? Ответ, подтверждающий его исчерпывающую нетрезвость. Разве проснувшийся среди всех глубоко спящих будет бодорствовать? Вряд ли.

К глубокому вечеру нагоняет тоска. С чего бы ей взяться? А разве ей нужно откуда-то взяться? У тоски не всегда должен быть очевидный повод. Но ,всё же, есть повод, хоть и не очевидный, — это мои мысли, они тавтологичны. В тоске я нахожу особый вид наслаждения, порой я упиваюсь в ней, как в этот вечер:

Скажи, что так задумчив ты?

Взгляни на небо, ясный луч.

С чего тебе бы вдруг

не пойти со мной в наш дружный круг?

Хотел бы я, мой друг,

по-новому взглянуть на ту луну,

что в небе, озаряющей росой,

бросает свой печальный взор.

Зачем тебе луна? Вот она:

вода, земля, трава, в этом вся краса.

Вся печаль в красе, но не в той,

а в глубоко немой,

когда вечерний свет,

обласкивая лицо, говорит:

«Я рядом, ты со мной».

Увы, мой друг, напрасные слова.

Поверь, я не со зла.

Любуйся тем, что дорого тебе,

а я — я буду плакать днём,

а затем любоваться вечерней зарёю.

Наступает ночь. Ночью мы уходим в сон. Ну а что насчёт бирюзового окна? Днём я не смотрю наружу, поэтому и не могу знать, но я ещё ни разу не наблюдал, как бирюзовый свет потухал. Может, он и вовсе не потухает? В общем, для меня теперь это не имеет значения. Днём я просыпаюсь, чтобы снова уснуть, и, проснувшись снова, наблюдаю вечер.

Снизу весело топают ребята, своими маленькими шагами отбивают трещины в асфальте, этим заглушая и так еле доносившуюся музыку из окна. Злюсь ли я? Я разучился злиться. Когда кто-то мне как-либо насолил, я испытывал злость, но ощущения после отзывались горечью. Я чувствовал это языком, а горечь — от моей злости. Тогда я и перестал злиться. Впредь, после ощущения от вправду весомого источника злости, я не злился, я улыбался, и это отдавало воздержанностью, хоть и некой сухостью. Бирюзовый свет в окне напротив мерцает с интервалом в миг. Почему я это только сейчас заметил? Такое чувство, что он всё время мерцал, каждый раз в тот же момент, как я моргал, заявляя всё же о своей зависимости перед хозяином, побуждая меня вспомнить: у него тоже есть жилец, и он не безволен в полной своей мере. Мерцание прекратилось. Может, мне это показалось? Коварный луч закатного солнца опрокинул окно напротив, сыграв со мной злую шутку. Всё же мне показалось.

Я редко выхожу на улицу, ведь это направленное действие на участие с волевой пеной. Почему я должен что-то делать? Мне кажется, я был рождён, чтобы ничего не делать. Так, когда рождается человек, перед ним предстаёт долг, мой долг — ничего не делать. Когда человек ступает, за ним образуется тень. Моя тень слишком тусклая, она даже не является тенью, это отсутствие света.

Этот вечер был подозрителен. Выйдя наружу, меня обдало едким дворовым воздухом. Какова же степень причастия меня с этим местом? Как будто этот дом вырос подо мной, привязав меня своими огромными нитями, совсем надолго к нему.

Обжигаясь от холодных пут ветра, шаг за шагом преступая порог двора, поддавшегося всей категоричности суровости, каждый пройденный тротуар — он лишь позади отблёскивает своей грозной натурой и вовсе не желает отпускать.

Что такое печаль? Каждому свойственно печалиться по поводу или без. Однако никто не способен предугадать её приход именно таким, каким она избирает являться. Разве можно ей не поддаться, когда она, схватившись, изматывает и одновременно услаждает своей сладостной горечью? Печаль разоблачает. Человек настолько свободен в своём выборе, насколько он решителен к нему.

С приходом в это место навевает воспоминания. Десяток лет назад у меня было всё для того, чтобы образовать социальную подоплёку. Образование, кое-какая карьера, положение в социальной градации — то есть те атрибуты, которые принято именовать «успешностью». Но не сводится ли человек к одной лишь функции? Сейчас мерой истины и пользы является «эффективность», и если моё меланхоличное томление нельзя решить за пару мгновений — значит, это ложь? Однако был отменён вопрос смысла, так как на него нет операционального ответа. Человек не может «эффективно» выбрать способ существования: вы влюбляетесь, либо одержимы, либо тоскуете, и эти состояния принципиально не эффективны. И порой эти семантические ощущения воспринимаются как «проблема для решения», хоть это и само составляющее бытия.

Ночь глубока и черна. Фонари, выстроившиеся вдоль переулка, один за другим гасли, оставляя за собой непроглядную тьму. Удушливая тяжесть измотала меня, и я решил присесть на скамейку. Усталость всей тяжестью разошлась по всему телу, придавливая меня к моей опоре.

В конце переулка, уткнувшись в стену, сидел скрюченный силуэт и тихо плакал. Плач был едва слышен, но настолько пронзителен, что каждый всхлип отдавался во мне отголоском. Я осторожно присел рядом. Это был мальчик, совсем ещё юный. В свете луны проступили багрово-синие ссадины на его лице, а на кистях рук сочились красные пятна. Почувствовав мой взгляд, он поднял заслезившиеся глаза, моргнул, и снова отвернулся.

— Мальчик, что ж с тобой случилось?

Он тихо сглотнул и ответил едва слышно:

— Бьют меня.

— Кто бьёт?

— Отец.

Я опешил и не сразу нашёлся, что сказать.

— Зачем же он тебя бьёт? А мама? Многие разногласия можно решить иначе, без жестокости.

— Не могу, — прошептал он. — Маму тоже бьёт. А рассказать про отца я не могу — мама расстроится. Хоть и терпит его, и не решается уйти… всё ещё любит. Мой папа раньше не был таким.

— А если попытаться усмирить его с чьей-то помощью?

— Не могу я, дяденька. Я люблю маму и не хочу огорчать её.

Мальчик поёрзал на скамейке и чуть выпрямился, приняв более уверенное положение.

Я прищурился, борясь с недоумением, и ответил:

— Мальчик, при всей твоей привязанности к родителям, их родительство не может оправдать агрессию и злобу к тебе. Понимаешь, на свете разные люди бывают. Но любовь во взаимности и радости, а не в подавлении и мучении. Да, он твой отец, но достоин ли он этого звания, если творит подобное?

Я выдохся от собственного выпала, но в тот же миг снова вразумился.

Мальчик поднял глаза к небу и заговорил с неожиданной, почти озаряющей ясностью:

— Дяденька, не могу я так. — Он взмахнул рукой и указал вверх. — Вон, посмотрите на звёздочку. Она красивая, для нас красивая. И ничего от нас не требует. Она просто есть, чтобы мы её видели и любовались. Другой бы в ненависти извергал недовольство, ослеплённый её светом, попытался бы изменить её, подчинить своей власти. А любовь без власти ничего не требует, и человек, которого любят, ничего не должен взамен. Любящего не обязывают прощать, улыбаться, быть хорошим. Он просто будет собой. И не ль остается мне кроме как разделить страдания моей матери?

Я, в появившемся неудовольствии, выпалил:

— И как это оправдывает твою боль? Ни о какой гармонии не может идти речи, если ты страдаешь.

Мальчик обернул на меня взгляд и посмотрел с неожиданной проникновенностью:

— Дяденька, я верю, что мой отец не такой, и вскоре всё изменится, и всё же, он найдёт прощения у нас. Моя любовь к ним не избавляет нас от страданий, но и не даёт страданиям остаться последним словом.

Он помедлил, а потом подвинулся ближе и крепко обнял меня.