Она. День 168

Сегодня я плакала в школьном туалете. Даже сейчас стыдно писать это.

Тридцатилетняя женщина. Учитель. Взрослый человек. А сидела на полу в кабинке и рыдала так, словно мне снова пятнадцать. Хотя нет. В пятнадцать мне никогда не было настолько больно. 

День начинался совершенно обычно. Настолько обычно, что сейчас даже смешно. Будильник. Кофе. Душ. Работа. Проверка тетрадей. Разговоры с коллегами. Кто-то рассказывал про отпуск. Кто-то жаловался на цены. Кто-то показывал фотографии своей собаки. Я улыбалась. Кивала. Даже шутила. И сама почти поверила, что мне становится легче.

Иногда боль обманывает. Она затихает на несколько дней. Садится где-то в углу. Наблюдает. Ждёт. Чтобы потом ударить ещё сильнее. На третьем уроке мы разбирали условные предложения. Обычный материал. Я объясняла тему. Дети записывали. И вдруг один мальчик поднял руку.

— А можно пример?

— Конечно.

— Ну вот… если бы я не забыл домашнее задание дома, мама бы меня не ругала.

Класс засмеялся.

И я тоже.

А потом…

Потом меня словно ударило током.

Если бы.

Если бы.

Если бы.

Если бы я тогда не отпустила тебя. Если бы я осталась. Если бы мы поговорили. Если бы я не была такой упрямой.

Если бы.

Если бы.

Если бы.

Я продолжала вести урок. На автомате. Говорила что-то про грамматику. Что-то писала на доске. Улыбалась. Но внутри уже всё рушилось. Словно треснуло стекло. И трещина побежала сразу во все стороны.

До перемены оставалось минут десять. Самые длинные десять минут в моей жизни. Я чувствовала, как начинают дрожать руки. Сердце билось всё быстрее. Воздуха становилось мало. Катастрофически мало. Будто кто-то медленно затягивал веревку вокруг грудной клетки. Звонок прозвенел как спасение. И как приговор одновременно. Я дождалась, пока дети выйдут. Закрыла дверь кабинета. Сказала коллегам что-то про плохое самочувствие.

И почти бегом пошла в туалет. Заперлась в дальней кабинке. Села на крышку унитаза. И всё. Просто всё.

Я даже не плакала сначала. Я задыхалась. Воздух входил короткими рваными глотками. Сердце колотилось где-то в горле. Меня трясло. По-настоящему. Так сильно, что стучали зубы. Я помню, как смотрела на плитку перед собой. На какую-то маленькую трещину между кафельными швами.

И думала только одно:

“Миша.”

Потом ещё раз. 

“Миша.” 

И ещё. 

“Миша, пожалуйста.” 

Словно ты мог услышать. Словно ты мог прийти. Как приходил всегда. Когда мне было плохо.

Когда я болела. Когда плакала. Когда мир казался слишком тяжелым. Ты всегда находил способ сделать его легче. А теперь тебя не было. И впервые за шестнадцать лет я должна была справляться одна. Я не справлялась. Совсем.

Слёзы пришли внезапно. Одной огромной волной. Такой сильной, что стало больно физически. Я прижала ладонь ко рту. Чтобы никто не услышал. Но рыдания всё равно прорывались наружу. Жалкие. Ломанные. Детские.

Я плакала и думала о том, что всё. Всё по-настоящему закончилось. Не временно. Не до завтра. Не до следующей недели. Не до того момента, когда мы оба успокоимся. Навсегда.

Ты больше никогда не придёшь домой. Не обнимешь меня со спины на кухне. Не скажешь своё привычное:

— Машка, ну чего ты опять накручиваешь себя?

Не поцелуешь в макушку. Не укроешь одеялом. Не принесешь чай. Не будешь рядом. Никогда.

И вот тогда меня накрыло самое страшное. Не боль. Не тоска. Не одиночество. Осознание. Окончательное. Без права на обжалование. Без надежды. Без иллюзий. Я потеряла тебя. По-настоящему. И уже ничего не исправить. Никаких правильных слов. Никаких красивых писем. Никаких разговоров до утра. Ничего. Некоторые двери закрываются навсегда. И наша закрылась. 

Я сидела на полу туалетной кабинки и плакала так, будто оплакивала не отношения. А целую жизнь. Нашу квартиру. Наш диван. Наши поездки. Наши шутки. Наши планы. Нашего несуществующего кота по имени Котангенс. Нашу старость. Наше будущее. Всё сразу.

Когда слез почти не осталось, я ещё долго сидела там. В тишине. С красными глазами. С опухшим лицом. С дрожащими руками.

А потом прозвенел звонок на следующий урок. И мне пришлось встать. Поправить волосы. Умыться холодной водой.

Надеть улыбку. Вернуться к детям. И объяснять английскую грамматику так, будто мой мир только что не рухнул окончательно.

Наверное, взрослость выглядит именно так. Когда сердце разбивается прямо посреди рабочего дня. А через пять минут ты уже стоишь у доски и спрашиваешь:

— Кто хочет ответить следующим?