Глава 2. Звезды и запреты.

Утро встретило меня чувством полной, звенящей пустоты.

— Я так и знала, — прошептала я в тишину пустой комнаты. — Не надо было начинать. Прошлое выпивает все силы, не оставляя ничего настоящему.

Я подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с ярко-рыжими волосами — совсем не та девочка из мартовского вечера. Я поправила пряди, надела белый топик и голубые пижамные штаны… его штаны. Те, что до сих пор хранили едва уловимое эхо его присутствия. Закурив айкос, я выпустила струю пара, включила музыку, чтобы заглушить мысли, и открыла ноутбук.

Ладно. Я обещала себе закончить эту историю.

«В тот раз на полу нас быстро отвлекли друг от друга. Магия рассыпалась под чьим-то случайным окриком, и вечер закончился ничем — приземленно и ожидаемо. Вскоре я узнала причину его отстраненности: у него была “вторая половина”.

Казалось бы, на этом стоило поставить точку. Но надежда — упрямая вещь. Она росла во мне вопреки логике, и, как оказалось, не зря. Влад стал писать мне всё чаще. Сначала это были незначащие сообщения, но потом он начал звать гулять. Уже не в шумной компании Клима и подруг, а один на один.

Мне было всего тринадцать, может, четырнадцать лет. Каждая такая прогулка была авантюрой. По ночам я, как маленькая мышка, выбиралась из своей “норки”, стараясь не издать ни звука, чтобы не проснулась мама. Сердце колотилось где-то в горле, когда я прикрывала за собой дверь.

Мы встречались в густой темноте летних вечеров. Мы гуляли по пустым улицам, запрокинув головы к небу, и смотрели на звезды. Ты рассказывал мне свои сны — о том, как когда-то мечтал стать космонавтом и улететь к этим далеким огням. А я молчала, боясь спугнуть момент, и представляла, что мы и есть эти самые звезды. Две точки в бесконечной пустоте, которые наконец-то нашли друг друга».

«В один из таких вечеров лето внезапно стало прохладным. Мы зашли погреться в первый попавшийся подъезд — сырой, насквозь пропитанный запахом дешевого табака. Мы зашли в маленький, тесный лифт, который всегда вызывал у меня почти панический страх, и поднялись на шестой этаж.

Там, в полумраке лестничной клетки, ты говорил со мной о самом сокровенном. Ты рассказывал мне о ней — о своей девушке, о том, как тебе тяжело, о несправедливости жизни и о вещах, которые должны были остаться только между нами. Даже спустя столько лет я помню это чувство: я всеми силами хотела поцеловать тебя, обнять так крепко, чтобы утонуть в тебе, спасти тебя от этой боли.

Я отвернулась к окну, глядя на луну, которая едва проглядывала сквозь грязное стекло. Ты тихо сказал: «Пора».

Мы снова зашли в лифт. Раздался резкий, металлический стук механизма, от которого я вздрогнула и невольно подскочила к тебе, ища защиты. Ты лишь слегка улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги. Твои руки легли мне на грудь, притягивая ближе, и ты поцеловал меня.

Наш первый поцелуй. В маленьком, дрожащем лифте под тусклым, болезненно-желтым светом. В тот миг мир вокруг перестал быть сырым и пугающим — он просто перестал существовать».

Я замерла, глядя на последнюю написанную строчку. Пальцы мелко дрожали. Желтый свет того лифта до сих пор стоял у меня перед глазами, такой яркий, что на мгновение затмил солнечный день за окном моей нынешней квартиры.

Интересно, помнит ли он этот лифт? Или для него это был просто эпизод в череде тяжелых разговоров и случайных встреч?

Я глубоко затянулась айкосом, чувствуя, как горло обжигает горький пар. Прошлое не просто отнимало силы — оно вырывало куски из настоящего, заставляя снова и снова проживать тот желтый свет и тот первый вдох его запаха.

Резкий, дребезжащий звонок телефона разрезал тишину комнаты, вдребезги разбивая желтый свет того лифта из воспоминаний. На экране высветилось имя давней знакомой.

— Привет, — глухо ответила я.

— Привет! — голос на том конце был слишком бодрым, почти раздражающим. — Ты не хочешь поехать потусить? Мы собираемся в то новое место.

— Прости, не в этот раз.

— Опять? — знакомая разочарованно вздохнула. — Ну ты вечно отказываешься, как домашний червь. Дома вечно сидишь, надо развеяться!

— Я пока не готова, — отрезала я и нажала «отбой».

Я откинула телефон. В голове закрутились мысли: когда я успела стать такой закрытой? Раньше я была другой. Той, что по первому звонку бежала на любую тусовку, мечтая утонуть в алкоголе и шумной толпе. Я так сильно боялась флешбеков, что пыталась заглушить их любым доступным способом.

В памяти всплыл один из самых жутких моментов. Наркотический бред, запах травы, туман в голове. Я вышла на улицу, чтобы «догнаться» сигаретой, и в каждом случайном прохожем мне мерещился он. Мне казалось, я видела Влада — спустя столько лет, в чужом городе, в чужом теле. После того случая каждый раз под кайфом я видела его лицо. Это злило, душило и убивало меня изнутри. Вещества не дарили забвения — они превращали мою жизнь в персональный ад с его лицом в главной роли.

Я перевела взгляд на тумбочку. Там, вопреки здравому смыслу, до сих пор стояла наша совместная фотография.

— Ладно, — прошептала я. — Настал момент.

Я опустилась на колени перед кроватью, залезла под нее рукой и вытянула старую, поцарапанную жестяную банку. Крышка поддалась с трудом, со скрипом. Внутри лежали сотни свернутых листков. Моя переписка с самой собой и с ним. Письма, которые я дарила ему на каждый праздник или просто так, без повода, боясь упустить хоть одну деталь нашей жизни.

Чтобы ничего не упустить сейчас, мне нужно перечитать их все. Снова пройти через этот огонь, слово за словом.

Я начала перебирать листки в беспорядке, пока пальцы не наткнулись на самый маленький обрывок. Он был покрыт старыми кофейными брызгами, края обветшались, но почерк — мой, тогда еще по-детски размашистый — был четко виден.

— Начнем с тебя, — прошептала я, возвращаясь к ноутбуку.

Я положила листок рядом с клавиатурой и замерла, глядя на экран.

— Ну что… какими эмоциями ты меня наградишь в этот раз?

Пальцы начали вбивать строчки, которые когда-то были криком души, запертой в четырех стенах вместе с черным котом и бессонницей:

Научите писать не о драме,

Научите бороться с собой.

Расскажите им всем мои тайны,

Сделав больно мне с головой.

Черный кот подо мной засыпает,

А я снова не сплю до поздна.

Боль внутри меня убивает,

Но я здесь, я рядом с тобой.

Расскажи мне о том, что не знаю,

Дай на душу твою хоть взгляну.

Не стыдись своих же шрамов —

О своих тебе расскажу.

Ты присаживайся рядом, послушай,

Как мурчит мой черный кот.

Не пугайся, его не обидит —

Он страдает внутри, посмотри.

Я остановилась. Строчка про «страдающего внутри кота» отозвалась физической болью в груди. Тогда мне казалось, что я могу исцелить его своими стихами, своими признаниями, своей готовностью принять его шрамы. Я предлагала ему свою душу, обнажая собственные раны, лишь бы он не чувствовал себя одиноким.

Я была уверена, что если мы разделим эту боль на двоих, она станет вполовину меньше. Какая же я была наивная. Боль не делится, она только множится, когда два изломанных человека пытаются построить что-то целое.

Я посмотрела на дату на обороте листка. Это было написано сразу после того, как он впервые рассказал мне о том, что его гложет.

Я закрыла глаза, и на мгновение мне показалось, что я снова слышу то самое мурчание кота в тишине пустой квартиры. Но кота давно нет. И того Влада, которому предназначались эти строки, тоже больше не существует.

Я посмотрела на свои пальцы — на них не было чернильных пятен, как в детстве, только холодный пластик клавиш. В том стихе я просила научить меня писать «не о драме», но жизнь научила меня обратному: драма — это единственный язык, на котором я до сих пор умею говорить с ним в своей голове.

Я нажала «Save». Файл стал тяжелее на несколько килобайт, а моё сердце — на несколько тонн.

— Ты просил не стыдиться шрамов, Влад, — прошептала я, глядя на экран, где курсор мигал, как пульс. — Ну что ж, смотри. Я начинаю их вскрывать. Один за другим.

Я выключила компьютер, но синее свечение экрана еще долго стояло в глазах, мешая разглядеть реальность. В банке оставались еще сотни писем. И я знала: завтра мне придется вернуться за следующим, даже если оно сожжет меня дотла.

Этой ночью мне снова приснится лифт. Желтый свет. И запах мокрого асфальта, который я никогда не смогу отмыть от своей кожи