Гость

Глава девятая.

Дефолт пришёл в «Сан-Ремо» в среду, в пустой вечер, и Кира поняла, что это он, раньше, чем ей успели шепнуть, — по тому, как у дальнего края стойки разом выпрямились люди Ковача, как подобралась Соня, как в зале на градус упала громкость, будто кто-то невидимой рукой убавил звук всему сразу.

Он оказался не таким, каким она рисовала его месяц по шёпоту. Она рисовала чудовище. А вошёл чистый парень лет под тридцать, в чёрной рубашке, ухоженный, с татуировкой, уходящей под воротник, с той лёгкостью в теле, от которой вокруг делается тесно. Сел не в углу, а у стойки, лицом к залу, спиной к стене, и оглядел зал — не как гость оглядывает бар, а как хозяин оглядывает купленный дом: что оставить, что переставить, что снести. Задержался взглядом на девочках у сцены — коротко, оценивающе, как на строчке в описи: сколько с них капает, стоит ли менять. Ни капли похоти. Хуже — интерес бухгалтера к скотине на рынке. Кира это поймала и запомнила: похоть она гасить умела, а вот это гасить было нечем. Ковач коротким движением бровей велел Кире подойти. Она подошла. Четыре года администратором научили её говорить с кем угодно — с пьяным, с проверкой, с поставщиком, которому не заплатили, — и голос не подвёл её и сейчас, хотя внутри всё опустилось.

— Добрый вечер. Всё в порядке у вас?

— В полном. — Он смотрел на неё с интересом, но не мужским, а оценивающим — тем самым, о котором предупредила бы её сестра Мэйв, знай Кира тогда, что у них с сестрой один и тот же человек стоит за плечом. Он смотрел, как смотрят на вещь, доставшуюся вместе с домом: пригодится ли. — Ты тут держишь зал. Четыре года. Касса сходится, полы к утру чистые, пьяных выводят раньше, чем начнётся. Я смотрел бумаги. Ты хорошо держишь. Оставайся. Мне такие нужны, а хороших мало. — Он отпил принесённого пива. — Меньше воруешь — дольше живёшь. Это я не пугаю. Это я по-доброму. У меня многие дольше живут.

Проблема забрела в клуб минут через двадцать, и звали её никак — просто старик, из бывших. Он платил ещё Каллахану, всю жизнь, и по привычке заглянул в «Сан-Ремо» выпить, не зная или спьяну забыв, что клуб уже чужой. Выпил у стойки, узнал одного из новых, вспомнил, чьи это теперь люди и что стало с Каллаханом, и в нём поднялась старая пьяная кровь, дурная гордость последних, кто ещё помнит, как было. Он сказал — не громко, но в наступившей тишине услышали все, — что при Винсенте такую шваль, как эти, топили в порту, а не сажали за стойку в приличном месте, и что Винсент, будь он жив, такому руки не подал бы. Сказал — и сам испугался сказанного. И уронил стакан.

Дефолт не рассердился. Наоборот — оживился, как оживляется человек, которому за скучным ужином вдруг предложили игру. Подозвал старика — ласково, рукой, как подзывают старого приятеля, — усадил рядом, налил сам из своей бутылки, расспросил про Каллахана уважительно, тепло: правда ли крестил полгорода, правда ли давал на похороны, хороший, значит, был человек, жаль. Старик, обманутый теплом, оттаял, стал рассказывать, разоткровенничался, а Дефолт слушал, подперев щёку, кивал, подливал. А потом, посреди стариковской фразы, не меняя доброго лица, взял старикову кисть со стойки — мягко, двумя руками, будто хотел рассмотреть перстень, — и сломал ему мизинец. Не ударил — вывернул, медленно, назад, до хруста и дальше, пока сустав не разошёлся с тихим влажным щелчком, а палец не встал под тем углом, под каким пальцы не встают. Слушал звук с тем же вниманием, с каким минуту назад слушал рассказ.

Старик закричал. Дефолт переждал крик, как пережидают проезжающий поезд, и, не отпуская руки, сказал Кире через плечо, буднично:

— Музыку сделай потише, а? Не слышу человека.

И, когда старик, задохнувшись, замолчал, сломал ему следующий палец. Безымянный — этот пошёл тяжелее, с двумя щелчками, и старик, обмочившись, завыл сквозь стиснутые зубы. И снова послушал звук. Делал он это не в ярости и не спеша, переговариваясь между делом — то с Ковачем о чём-то своём, то со стариком, спрашивая его почти участливо, помнит ли тот ещё, как топили в порту, и не хочет ли освежить. И от этой размеренной болтовни над ломающейся рукой в зале стало так тихо и так страшно, как не бывает даже при выстреле: выстрел короток, а это длилось. Он сломал старику три пальца на одной руке, по одному, с паузами, слушая каждый; ладонь к концу стала не ладонь, а сломанный веер, и старик уже не кричал — тонко, по-щенячьи скулил. А на четвёртом заскучал — Кира видела, как он заскучал, как гаснет интерес, — отпустил руку, будто надоевшую игрушку, вытер ладони салфеткой и сказал своим:

— Уберите деда. И такси ему, не пешком, темно уже. — И, повернувшись к Кире, светло, будто и не было ничего: — Плесни ему с собой чего покрепче, за счёт заведения, когда очнётся. Я не зверь. Пусть помнит, что при мне тоже наливают.

Зал не дышал.

И вот тут Кира сделала единственное, что умела и что теперь держало её на ногах, — стала работать. Не думать, не чувствовать, а работать, как работала четыре года. Кивнула Соне — убрать со стойки; двоим завсегдатаям — тихо вывести старика в подсобку; послала за Гасом из запчастей, который умел вправлять и не задавать вопросов; прибавила музыку, чтоб зал выдохнул под звук; прошла между столиками, кому улыбку, кому слово, разгоняя оцепенение, чтоб гости не поднялись и не ушли, потому что ушедшие гости — пустая касса, а пустая касса — уже её вина перед теми, перед кем виноватой быть нельзя. Она работала над лужей чужой крови на своём чистом к утру полу и понимала окончательно то, что копилось месяц: она когда-то выбрала отвечать за меньшее, чтоб жить дольше, — и вот это меньшее сомкнулось у неё на горле. Меньшее оказалось вот этим: вытирать за ним, держать лицо, беречь кассу и делать вид, что клуб ещё клуб, а не место, где ломают пальцы под музыку.

Дефолт, уходя, положил на стойку столько, что хватило бы на месяц прежней аренды. У двери обернулся.

— Мать у тебя где? — спросил вдруг, легко.

Кира похолодела. Про мать она ему не говорила. Про мать в клубе не знал никто.

— В «Кленовой роще», — сказал он за неё, не дождавшись ответа, и это было хуже, чем если бы спросил и ждал. — Три тысячи в месяц. Полтора года уже не узнаёт тебя, путает с покойной роднёй. Тяжело одной такое тянуть, я знаю. — Он смотрел на неё почти по-доброму, и от этого «почти» подгибались колени. — Работай спокойно, слышишь? Пока ты со мной, с матерью твоей в «Кленовой роще» ничего не случится. Ни с оплатой, ни вообще. Это я тебе обещаю. А я обещания держу — спроси кого хочешь.

И вышел.

Он не сказал «будет плохо». Он сказал «ничего не случится». Кира заперла за ним, вернулась в подсобку, где Гас при свете голой лампочки вправлял старику пальцы, а старик тихо, беззубо скулил, посмотрела на кровь на своём полу и поняла, что теперь она внутри. Не гостья, не наёмный администратор чужого зала — внутри машины, на своём крохотном месте, с тряпкой в руках. И выхода нет. Потому что выход теперь называется «Кленовая роща». И он знает адрес.