Глава 2. Старая клятва

Флэшбэк — восемь лет назад. Селене десять, Чазарэ тринадцать, Шану четырнадцать. Июльский зной, который плавит асфальт, и ржавый мост через пересохший ручей. Этот мост они называли «Три дуги», потому что там были три металлические арки, и каждая была для одного из них.

Селена сидела на центральной арке, босые ноги свешивались вниз, и она громко жевала яблоко. Чазарэ стоял рядом на перилах, балансируя, как циркач, и дразнил Шана, который сосредоточенно чертил что-то на обрывке бумаги.

— Мы должны поклясться, — сказал вдруг Шан, поднимая глаза. — Что никогда не разбежимся.

Селена наклонила голову. Она тогда не понимала, что такое «разбежимся». Ей казалось, что они — это что-то нерушимое, вроде тех железных свай, на которых держался мост.

— Давайте! — крикнула она с восторгом. — Как в рыцарских книгах!

Чазарэ усмехнулся, спрыгнул и подошёл к ней.

— Если ты упадёшь, я тебя поймаю, — сказал он, и в его глазах была та серьёзность, которую она видела редко.

— А я построю для нас замок, — добавил Шан, протягивая свой чертёж. — С тремя башнями.

Селена тогда подумала: «Они оба — мои герои». Она взяла палку, похожую на меч, и торжественно подняла её.

— Клянусь! — крикнула она. — Мы трое — навсегда!

И они обменялись ударами палок, как в средневековье. А потом Чазарэ поскользнулся на мху, упал и утянул Шана за собой. Селена хохотала до слёз, когда они барахтались в грязи. Потом она помогла им встать, и Чазарэ, смеясь, подкинул её в воздух, а Шан поймал. Их ладони пахли железом и травой.

Мать Селены тогда стояла в отдалении, на берегу. Она смотрела на троих детей и улыбалась, но в глазах была печаль. Потому что она знала — такие треугольники редко кончаются хорошо. Но детям не говорят таких вещей. Она просто крикнула: «Домой через час!» — и ушла, оставив их наедине с мечтами.

Настоящее время. Селена сидит в мастерской Чазарэ и держит в руках ту самую палку — она нашла её в углу, за старым двигателем. Гладкая от времени, с выжженной буквой «С». Её сердце сжимается от тепла.

— Ты всё ещё хранишь наши детские глупости? — смеётся Чазарэ, стоя у верстака с масляными руками.

Он подходит ближе, вытирает пальцы ветошью и забирает у неё палку. На секунду их пальцы соприкасаются, и Селена чувствует электрический разряд, от которого перехватывает дыхание.

— Это не глупость, — говорит она тихо. — Это единственное, что осталось по-настоящему настоящим.

Он смотрит на неё так, как смотрел тогда, на мосту — с вызовом и нежностью одновременно. Он поднимает руку, и его пальцы почти касаются её щеки, но в этот момент в дверях раздаётся скрип.

Шан стоит на пороге, сжимая в руках стопку чертежей. Он видит их — видит, как Чазарэ наклоняется к Селене, видит её покрасневшие щёки. Он не говорит ни слова, только кладёт чертежи на стол и выходит обратно.

Селена бросается за ним, но на улице уже пусто. Только ветер колышет траву и где-то далеко лает собака.

— Шан! — кричит она, но ответа нет.

Чазарэ выходит следом, задумчивый, и кладёт руку ей на плечо.

— Не бегай за ним, — говорит он. — Он умеет исчезать. Это его суперсила. Но Селена знает — Шан не исчезает просто так. Он исчезает только когда болит. И сегодня боль была её виной. Она идёт домой с тяжёлым сердцем. Ночью она не спит, глядя в потолок, и перед глазами стоят два лица — дерзкое, татуированное, как вызов, и мягкое, кареглазое, как убежище. Она не знает, почему выбрала между ними невозможно. Она не знает, что она уже выбрала — когда позволила Чазарэ коснуться себя.

Мать заходит в её комнату без стука, садится на край кровати и долго молчит.

— Селена, — говорит она наконец. — Я вижу, как ты на них смотришь. И как они смотрят на тебя. Будь осторожна. Я когда-то… в общем, не повторяй моих ошибок.

— Каких ошибок, мам?

Мать качает головой и выходит. Селена остаётся одна, и ей кажется, что вся комната наполнена тенями прошлого. Она достаёт телефон и пишет в общий чат:

«Завтра в 10 у фонтана. Работаем. Нужно поговорить».

Она не знает, придут ли оба. Но она знает — если не придут, это будет концом чего-то большего, чем просто дружба.