Мои корни и крона

Страницы истории родного края и семейного рода

 Во время одного из нечастых своих визитов на малую родину я приметил на столе в отцовском доме листок бумаги с небрежным рисунком, напоминавшим ветвистое дерево.

– Что это такое? – спросил я отца, с любопытством разглядывая листок.

– А ты что не видишь, да это же наше родовое древо. Вот смотри: это его корни, это крона, а это отростки. Все это наш фамильный род, наши прошлые и сегодняшние поколения. Ну, вот скажи, разве тебе не интересно знать, с кого началась твоя фамилия? А разве не должны знать этого твои дети, дети твоих детей, мои внуки и правнуки? – испытывающим взглядом посмотрел на меня отец и вздохнул. – Жаль, вот только корни у нашего дерева получились неглубокие. Маловато  мы знаем о наших предках.

Отец виновато опустил глаза, словно он один был повинен в этом. А я все допытывался, кто изобразил этого осьминога, что подтолкнуло взяться за дело.

– Да мы с твоим дядькой Михаилом долго корпели над этой каракатицей, – со вздохом выпалил отец. – Не поверишь, рисовали и перерисовывали, вспоминали и спорили, доказывали друг другу, злились и мирились, шутили и смеялись. Все было, и всплакнуть не раз довелось. Это же не линии, а люди.

Отец внезапно сник, его глаза наполнились неумолимой тоской. И я молчал, а про себя все думал: почему эти двое пожилых людей взялись за «раскопки» своей семейной истории, обратились к памяти предков. Может, чувствуют завершение своего земного срока, и им захотелось напомнить живущим о себе, о своем месте и роли в их судьбе?

Ответ пришел сам собой. В последнее время чуть ли не каждое воскресенье по телевизионному «ящику» стали показывать программы на родословные темы. В них то кинозвезда, то какой-нибудь публичный политик или примелькавшийся журналист под прицелом телекамеры настойчиво ищут в архивах или в отдаленной глубинке следы своего графского или дворянского происхождения, причастность своей фамилии к сановникам истории, вершителям судеб людей. А ведущие этих передач всеми способами пытаются убедить телезрителей, как важно сегодня знать свою родословную, понять, кто мы и откуда, назойливо призывают каждого окунуться в свое отдаленное семейное прошлое.

Так вот кто надоумил моих стариков заняться «выращиванием» генеалогического дерева! Но ведь разные бывают цели у этих «следопытов» родовой истории. Некоторые из них сегодня с нескрываемой напыщенностью хотят доказать, что рода они славного, не из черни, а почитай, графы, дворяне, правнуки цесаревича, и тем самым достойны всеобщего уважения.

А еще совсем недавно по-другому было. Многие горделиво подчеркивали свое рабоче-крестьянское происхождение, кичились неимущественным положением своих родителей, с учетом политической конъюнктуры скрывали многие свои биографические данные. Пришло другое время, и эти «графы» и «дворяне» стали напоказ выставлять совсем другие ценности, выпячивать другие факты своей биографии. Ну, что тут скажешь – мерзко все это, отвратительно! Уважение к людям вызывает только правда о них самих и их делах.

Не мог я заподозрить своего отца и его младшего брата – для меня людей честных и порядочных, что ими руководило желание на потребу современным веяниям открыть новые, неизвестные или умышленно утаивавшиеся ранее факты нашей семейной биографии. Скорее всего, они искренне хотели зафиксировать в этой схеме всю информацию для потомков, которой сами располагали, чтобы она бесследно не исчезла вместе с ними.

Но что этот их неуклюжий рисунок может рассказать потомкам о нашей фамильной истории? О людях нашего рода, о том, какими они были и как жили? Абсолютно ничего. Одна только схема.

И тут я загорелся желанием: а что, если попытаться описать наши корни и крону, рассказать своим детям и внукам, будущим потомкам о том, что сам знаю о наших предках, что о них помнили их современники, что зафиксировано в каких-либо документах истории. И не только о них, но и о том времени, в котором жили, о тех проблемах, с которыми сталкивались. Жаль, вот только обо всем этом не могу переспросить своих отца и матери, их нет уже с нами. Какие упущены возможности!

Как хорошо бы было, если бы у каждой семейной фамилии была своя родовая книга памяти. И каждое новое поколение писало бы и дописывало ее. В нынешних условиях при нашей грамотности, осведомленности и технической оснащенности эта задача вполне выполнима.

Так мы сообща писали бы свою собственную историю и историю всего человечества.

Мое поколение

Жизнь и память каждого человека имеют свои пределы. Размышляя о прожитых годах, прихожу к убеждению, что для любого человека реальная жизнь начинается не с того дня, когда он родился, а с тех пор, как он себя помнит и осознанно воспринимает события и время. Бессознательное младенчество как бы вычитает, укорачивает фактически прожитый человеком срок. Этот минус возраста восполняется рассказами взрослых. Детская память всегда их жадно и цепко впитывает. Но это уже не твое, а чужое восприятие жизни.

Память взрослого всеобъемлюща, а память ребенка избирательна. В ней у малыша зачастую сохраняется наиболее яркое, острое, часто потрясшее душу, приведшее к восторгу или испугу. От этого детские воспоминания носят отрывочный, случайный характер. Они не рисуют общей картины, цельного полотна детства. Но и по этим отрывкам можно судить и о тебе, и о твоем времени, и о жизни и заботах взрослых.

Бывает, детские воспоминания об одном и том же событии не всегда совпадают с воспоминаниями старших. Нередко отличаются не только в деталях, но и в существе. Это объясняется просто – разная у взрослого и малыша психика, каждый из них по-своему воспринимал события и явления, в соответствии со своим жизненным опытом.

Мне не раз приходилось горячо и страстно спорить со своими родителями, доказывая, что не так все было, как они рассказывают. Мои мать и отец нередко удивлялись цепкости моей детской памяти, моему своеобразному восприятию и трактовке событий раннего детства. Они доказывали, что этого события из-за своего малолетства я знать и помнить не мог. А я твердил свое. И в этом – не мой особый дар или талант, а проявления обыкновенной детской психологии.

На наше детство наложило свой отпечаток время, в котором довелось нам жить. Мое поколение – особое. Родились мы в суровый период. Мы – дети войны. Вместе со взрослыми мы пережили страшные годы военного лихолетья, муки и страдания послевоенной разрухи, эпоху всеобщих мечтаний, иллюзий и ожиданий, пору крушения надежд и чаяний.

Говорят, у нашего поколения искалеченная психика. Может быть. А может, у нас закаленный невзгодами характер, стойкий нрав и неослабевающая приверженность к подлинным человеческим ценностям. Разве это не имеет сегодня подтверждения?

Не потому ли люди моего поколения так по-особому трепетно ценят любое, даже ничтожно малое продвижение нашей современной жизни к лучшему, с такой острой болью и состраданием воспринимают любые перемены, которые делают нашу или чужую жизнь хуже.

А разве мое поколение не похоже на поколения моих предков? А разве современное молодое поколение не носит в себе облик и черты своих отцов, дедов и прадедов?

В том то и дело – неразрывная связь времен и поколений вечна!

Моя деревня

Деревня, где жили мои предки, и где родился я сам, издавна носит название Козероги. Она расположена в семи километрах от Лоева – теперешнего райцентра. Задаюсь вопросом: почему у нее такое название? Никаких архивных свидетельств, которые могли бы пролить свет на происхождение названия, нет.

Припоминаю, не раз по почте к нам из дальних краев приходили письма, на конвертах которых был ошибочно указан адрес – деревня Козьи Роги. А может, и не беспочвенными были те ошибки? Наша деревня – это две длинных, странно изогнутых (как у козы рога?!) улицы, пролегающие по обе стороны таких же кривых берегов речушки Витач, которая впадает в Днепр. Одну улицу в народе называют Село, а другую – Хутор. Концы улиц соединены двумя переулками с проложенными через речку мостами. Если с высоты птичьего полета посмотреть на деревню – она, ей богу, напоминает голову козы с кривыми рогами и бородой. Может, отсюда и название?

Витач летом – мелководная речка. Ее можно перейти вброд, не замочив закатанных до колен брюк. Зато раньше, пока люди так бездумно, как сегодня, не вмешивались в природу, каждой весной Витач был грозно бурлящим потоком, с корнями вырывавшим деревья и кустарники, взламывавшим деревянные мосты. Из-за этого надолго разделялись между собой Село и Хутор. Люди лишались возможности нормального общения. Без плотов, лодок и челноков в такие дни не обходились.

Дети безмерно радовались весеннему разливу Витача. Это было восхитительное природное зрелище, манившее бесшабашных и отчаянных подростков. К сожалению, не один такой «отчаюга» навсегда бесследно исчез в холодных бурунах речного потока. Помню, мама моя в дни весеннего половодья старалась не отпускать меня на улицу.

Мы, школьники, радовались разливу Витача еще и потому, что в эти дни вынужденно прекращалась учеба в школе, объявлялись весенние каникулы. Наступало время прилета птиц и безудержной, с утра до вечера, ожесточенной по накалу игры в лапту «враждующих» команд Хутора и Села. В нашей деревне лапта почему-то называлась «маткой».

– Где ты так долго пропадал? – спрашивала мама.

– В матку играл, – виновато отвечал я.

В детстве я часто думал, откуда у нашей тихой, спокойной речушки такая могучая сила, такой грозный нрав в весеннее половодье. И только гораздо позже понял, откуда. Речка протекает в низине окружающих земель. Все талые воды весной стекаются в нее. Вёсны в те времена были не такие, как теперь:  снега было много, и таял он быстро. Витач не успевал сбрасывать свою воду в полноводный Днепр. Тогда и разливались его берега, затапливая крестьянские огороды. Бурный речной поток приносил на затопленные земли озерный ил. Надолго менялся водный баланс этих земель, влаги хватало даже в засушливое лето.

Мудрые крестьяне за многие века хозяйствования приспособились к природной стихии. На отмокших концах своих огородов они размещали овощные грядки, выращивали наиболее ценные культуры.  И ежегодно собирали хорошие урожаи.

Кроме карасей, вьюнов да мелких щучек другой рыбы в Витаче не водилось. Никто из взрослых летом эту рыбу не ловил, не было времени на эту мелочь – все силы отдавали земле, хозяйству. А вот ребятня летом с утра до позднего вечера пропадала на речке с самыми причудливыми орудиями лова. Сколько себя помню малышом, в летнюю пору, когда на тебе из всей одежды только одна коротенькая льняная рубашонка, еле прикрывающая пупок, ощущаю себя беспрестанно бегающим и прыгающим по речному мелководью.

Однажды с ребячьим восторгом я, трехлетний мальчуган, кинулся вдогонку за мелькнувшим в воде карасем, поскользнулся на траве и рухнул в водяную яму с головой. Наверно, и утонул бы в той яме, сверху покрытой зеленой ряской, если бы не старший мальчик Коля. Он успел схватить меня за волосы и вытащил из воды. Спасибо тебе, Николай Григорьевич Анисовец, дорогой мой односельчанин и мой спаситель!

Зимой взрослые вытесняли малышей на Витаче. Времени свободного у них становилось больше, и они искали себе занятия, переключались на ловлю рыбы. В дни «придухи» (так у нас называют пору, когда в скованной льдом и крепкими морозами мелководной речушке рыбе не хватает воздуха) хорошо ловились караси и вьюны. К небогатому крестьянскому столу был хороший приварок.

На небольших затонах наши рыбаки проделывали лунки, ставили в них свои «коробочки» и «коши», укрывали их на ночь ветками и глыбами льда. Рыба устремлялась к открытому воздуху и попадала в ловушки. Утром лунки вскрывали, из них доставали нехитрые рыболовные приспособления, полные мелкой речной снеди. Мы, подростки, неотступно ходили за рыболовами, с затаенным дыханием следили за их действиями, учились их премудростям. А нередко и сами тайком рушили чужие лунки, «делились» добычей.

Наша деревня в прошлом была довольно большая. В ней еще до войны было более двухсот дворов и свыше одной тысячи жителей. Такое, примерно, количество населения, несмотря на людские потери, оставалось долгое время и в послевоенное время. В конце сороковых и в пятидесятые годы в Козерогах размещались правление колхоза, сельский Совет, семилетняя школа, магазин, мастерская бытовых услуг, фельдшерско-акушерский пункт, клуб и библиотека при нем, почтовое отделение.

В те годы у нас была своя интеллигенция – учителя, медработники, колхозные специалисты. В деревне было много молодежи. В нашей семилетке учились дети и из  близлежащих сел. По вечерам молодые парни и девушки собирались в сельском клубе или на посиделки у кого-нибудь на дому. Клуб в нашей деревне был просторным. Но в него по вечерам набивалось столько молодежи, что во время танцев или киносеанса «негде яблоку упасть». Бывало, для поддержания порядка на входе в клуб ставили крепких парней, которые не пускали в помещение подростков и выпивших посетителей. У меня возраста тоже не хватало для беспрепятственного прохода в клуб. Но я пользовался привилегией, потому что играл на гармошке на танцевальных вечерах.

С той памятной поры прошло уже более полвека. Для судьбы человека – это немалый срок, а для поселения людей –  миг истории. Мои Козероги за это время стали совсем другими. Те же две улицы, та же речка Витач. Да только деревня уже вросла в сосновый лес, словно в могильную темницу. Пустующих домов в ней с покосившимися крышами, зияющими дырами стен уже раз в пять больше, чем тех, в которых еще живут люди. Да и Витач весь зарос кустами и осокой.

Вначале шестидесятых центр колхоза по воле тогдашнего его председателя Петра Михайловича Воронина переместили в другую деревню – в Колпень. В нашем селе проживало много близких родственников Воронина, и это ему «мешало в работе». С тех пор Козероги стали чахнуть. Нет теперь в деревне ни школы, ни сельсовета, ни медпункта, ни многого другого. На улицах уже не встретишь  детскую коляску с  ребенком-несмышленышем или школьного подростка. Не услышишь, как раньше, ни задорных песен колхозных доярок, возвращающихся домой после дневной дойки, ни заливистых переборов гармошки, ни беззаботного девичьего смеха.

Деревня кажется почти незнакомой. Проходишь ли пешком по ее улицам, покрытым асфальтом после аварии на Чернобыльской АЭС, или медленно проезжаешь по ним на легковушке – от произошедших изменений непременно будешь  удивленно оглядываться по сторонам. И обязательно наткнешься на любопытный, пронзительный взгляд сидящей у забора старушки. Обнаружишь в ее глубоко запавших глазах столько тоски и укора, что сердце сожмется от боли.

Такой стала моя родная деревня сегодня, в современную эпоху цивилизации…

Моим предкам

вернули честное имя

С давних пор жизнь моих односельчан – это унылый, тяжкий труд на земле во имя пропитания. Лоевщина никогда не была богатым краем. Наши приднепровские земли – песчаные, малоплодородные. Люди жили бедно. Кормили их реки, заливные луга, лесные угодья. И, конечно, от голодной смерти их спасали трудолюбивые рабочие руки, крестьянская смекалка, взаимная выручка и дружеская поддержка.

В поисках лучшей жизни многие семьи и одиночки уезжали на заработки в далекие края. Переключались на разные ремесла, поступали на сезонные работы местных кустарных предприятий. Вербовались на лесозаготовки Севера или  угольные шахты Донбасса. Но большинство оставалось работать на земле.

Своей земли у крестьян не было. Трудились на чужой – помещичьей, кулацкой. После Октябрьской революции им бесплатно раздали землю и предложили самостоятельно хозяйствовать на ней. Но радость и восторг были недолгими. Появились новые требования и новые правила – сначала продразверстка, потом продналог. Самостоятельности у землепашцев снова не стало.

Вскоре возникли новые формы объединений производителей в деревне – сельскохозяйственные коммуны. В них обобществлялись все средства производства и землепользования, устанавливалось уравнительное распределение доходов – по едокам. «Днепровская коммуна» была создана и в нашем районе, но просуществовала недолго. В некоторых деревнях появились комитеты бедноты (комбеды), посевные комитеты и т.п.

На долгие годы для моих односельчан и местом работы, и законом жизни, и своеобразной тюрьмой стал колхоз. Много написано о колхозах – этом уникальном и трагическом явлении крестьянской жизни. Но и немало наносного, откровенных вымыслов и тенденциозных оценок. Теперь о колхозах пишут все, кому не лень. Жаль, что ложь и обман звучат из уст тех, кто никогда не жил в деревне, не работал в колхозе, а лишь прочитал и по-своему трактует информацию старых газетных подшивок, цитирует как аргументы рассуждения и сентенции «забугорных» авторов об укладе жизни и особенностях колхозного времени.

Колхозы, как известно, возникли в конце 20-х – начале 30-х годов минувшего столетия. В каждой большой деревне, какой были и наши Козероги, создавался свой колхоз. Под давлением центральных и местных органов Советской власти семьи единоличников, их земельные наделы, скот и сельскохозяйственный инвентарь обобществлялись – объединялись в одно большое коллективное хозяйство – колхоз. В стране решалась задача «сплошной коллективизации».

Не все хотели вступать в колхоз. Особенно противились этому зажиточные крестьяне, у кого были и добротные постройки, и приличные наделы земли, и скот, и хороший инвентарь. Им было что терять. Поэтому к ним применялись насильственные меры. Их раскулачивали. Такой была тогда политика государства на селе.

В Козерожском сельском Совете по состоянию на 16.05.1930 года было раскулачено и репрессировано семь крестьянских семей (архив Гомельской области, ф.509, воп.1, стр.226, л.1-44). В числе раскулаченных был и мой прадед, отец моей бабушки Марии Потаповны – Потап Тимофеевич Коледа. Родился он в Козерогах в 1865 году. В начале двадцатых годов имел 10 десятин земли, в том числе 3 десятины леса, дом на хуторе Галы, крытый железом, конную молотилку, три пары лошадей, десять коров. Это «богатство» ему не упало с неба, досталось нелегко и неслучайно.

Иметь свою землю, свой надел – было заветной мечтой каждого крестьянина. Мечтали об этом и Потап Тимофеевич, и его старший брат Юрка, и их отец. Чтобы заработать денег на покупку земли, старший Юрка уехал в Петроград. Там устроился на работу поваром в одном из богатых ресторанов. Имел неплохой заработок и все сбережения присылал младшему Потапу, наказывая беречь каждый рубль для покупки земли. В 1912 году во время второй волны иммиграции Юрка переехал в Соединенные Штаты Америки и оттуда присылал деньги. Вскоре от Юрки перестали поступать и сообщения, и деньги. О его судьбе, несмотря на настойчивые попытки Потапа, узнать так ничего и не удалось.

Выполняя завещание брата, Потап на собранные с таким трудом деньги купил, наконец, у местного помещика графа Барановского кусок земли. Начатая в Российской империи в начале двадцатого века «столыпинская» реформа облегчила его намерения. Так, появился Потапов хутор и земельный надел вокруг него.

Из воспоминаний престарелых односельчан я сам не раз слышал, каким был мой прадед Потап. Думаю, вряд ли кто-нибудь из них приукрашивал своего земляка, желая этим польстить мне, малышу. Остается им верить.

Зажиточных крестьян в Козерогах было немало. Но к Потапу батраки по рассказам односельчан шли наниматься на работу к первому и с большим желанием. «Потому что хорошо платил, вдоволь кормил и сам вместе с батраками честно работал», – объясняли они. Говорили, что это был довольно грамотный, мудрый и добрый человек. Хотя у него было четырехклассное образование, он имел разносторонние интересы. Регулярно читал газеты, делился с односельчанами новостями. Был сдержан в оценках действий властей. По праздникам надевал темный в крупную полоску костюм, блестящие хромовые сапоги. Из кармана его жилета торчала позолоченная цепочка от карманных часов. Ну, чем не идеальный, «типовой» образ кулака-эксплуататора!

Когда началась массовая коллективизация, Потап Коледа добровольно сдал в колхоз все свое имущество. Видимо, он понимал, что все равно его насильно заберут, как тогда говорили, экспроприируют – зачем конфликтовать с властью. Тем не менее, он все же был репрессирован – выслан в тридцатом году с семьей «как раскулаченный элемент» в Хабаровский край.

Отец мой после войны иногда получал письма от своего деда из далекого Хабаровского края, но с нами их содержанием не делился. Один раз с гордостью сообщил, что его дед работает в местном колхозе и слывет там передовым колхозником.

Умер Потап Тимофеевич в 1954 году в возрасте 89 лет. Я сам читал письмо дочери моего прадеда Матрены Потаповны (жаль, оно не сохранилось). В нем она рассказывала о последних днях жизни своего отца. Вышел Потап Тимофеевич однажды вечерком на улицу, присел на завалинку и запел веселую песню. Он очень любил народные песни, имел неплохой голос и пел самозабвенно. В тот вечер спел несколько песен и спокойно ушел спать. А утром его нашли в доме мертвым.

Жену моего прадеда Александрину, родившуюся в Козерогах в 1870 году, не сослали на чужбину, хотя она и была объявлена репрессированной как жена кулака. А случилось это вот почему.

Потап Тимофеевич Коледа (1865-1954) и его дочь Матрена (1907-1985). Хабаровский край, 1939 г.

Ко дню высылки неожиданно овдовел мой дед Алексей Авраамович Концевой. В возрасте двадцати шести лет умерла его жена Мария Потаповна (1904-1930) – родная дочь Потапа Тимофеевича. Осиротила троих своих малышей, старшему из которых – моему отцу Василию было всего лишь шесть лет. Власти великодушно согласились в помощь моему деду оставить для присмотра за детишками его тещу, «кулацкую жену» Александрину…

В 50-60-е годы советское общество вернуло честное имя всем необоснованно репрессированным гражданам, у которых, возможно, были разный возраст и разные взгляды. Но они занимались мирным созидательным трудом. В списке реабилитированных, опубликованном в книге «Память. Лоевский район» (Мн., БСЭ, 2000), я отыскал и имя своего прадеда Потапа Тимофеевича Коледы и его жены Александрины.

Примечательно, что через шесть десятилетий государство вернуло живым наследникам репрессированных граждан стоимость имущества, экспроприированного у них в тридцатые годы. Только выданной государством финансовой компенсации за отнятую собственность потомкам Потапа хватило лишь на то, чтобы купить полтора мешка сахара. При этом им пришлось еще доложить своих денег.

*       *        *

Колхозная «демократия»

В советское время колхозы называли высшей формой крестьянской демократии. На первый взгляд казалось, так оно и было. Все решали вроде бы сами колхозники. На общем собрании они избирали органы управления – правление, председателя, утверждали Устав, другие правила колхозной жизни.

Но уже с первых лет стал ежегодно устанавливаться в целом по стране обязательный для каждого колхозника минимум человеко-выходов на работу. Добровольно и свободно выйти из состава колхоза никому практически не удавалось. Жителям села не выдавали паспортов, других документов, удостоверяющих личность. А без них, как говорят, «ни туды, ни сюды». Действовали и другие изощренные методы и средства, с помощью которых крестьян, их семьи и даже детей накрепко привязывали к колхозу, подвергали закабалению.

Помню, в конце пятидесятых, которые историки окрестили периодом «хрущевской оттепели», мне, выпускнику средней школы, перед поступлением в вуз пришлось долго ходить следом за председателем нашего колхоза, клянчить у него справку, необходимую для получения паспорта. Мне было недосуг понять, какое я, школьник, имею отношение к колхозу, почему от него мне нужна какая-то справка. К сожалению, таким был утвердившийся не за одно десятилетие уклад жизни сельского жителя.

За выполненную работу колхозникам начислялись трудодни. Но оплату на заработанные трудодни производили лишь в конце года. За счет дохода от выручки излишков сельхозпродукции. А какой мог быть доход, если государство безвозмездно забирало у колхоза в счет обязательных поставок практически все, что было выращено на земле. Излишков практически не оставалось. Поэтому и платы колхознику за целый год работы почти никакой не было. А если что и выдавалось в виде натуральных продуктов, то это была смехотворная плата.

У крестьян были многочисленные налоги. Надо было платить  местный налог – самообложение. А еще – налоги на доходы от приусадебного участка и домашнего хозяйства. Сдавали натурой мясо, молоко, масло, яйца, шерсть, картофель. Были налоги на садовые деревья, на транспорт –  платили даже за велосипед.

Чем бедолагам было платить? Денежных доходов у колхозников не было. Ну, конечно, можно было продать на рынке молоко, домашнее масло, яйца, кур или ягненка, а выручку направить на погашение налогов. Но откуда взять лишние продукты многодетным семьям? А их было большинство.

В памяти и сейчас иногда воскресают жуткие картины моего детства. Молодая крестьянка, облепленная со всех сторон малолетними детьми, горько рыдая, из последних сил цепляется за рога своей единственной кормилицы – коровы, которую финансовый агент в уплату налогов тащит со двора.

И сейчас прямо вздрагиваю, вспоминая, как однажды, сидя на заборе, я, четырехлетний ребенок, издалека заприметив человека в фуражке с темно-зеленым околышем, неистово завопил:

– Мама, мама, прячься, вон кровопийца идет!

То был тот самый финансовый агент. Он услышал мои слова и, шутя, повернул в мою сторону. Я страшно испугался, спрыгнул с забора и «сиганул» далеко от дома. До самого вечера просидел в кустах. Там меня и нашли, дрожащего, в горячке.

А еще мне помнятся ежегодно проводившиеся в нашей деревне шумные, жуткие кампании «добровольной» подписки на облигации государственных займов. Сколько было разных других способов притеснения крестьян!

Свое негодование и накопившиеся обиды колхозники изливали на собраниях и сельских сходах. Никогда не забуду послевоенные отчетно-выборные колхозные собрания. На них нас, детей, присутствовало не меньше, чем взрослых. Не всё мы понимали, что происходит, чего хотят эти дяди и тети. Но с интересом наблюдали за развязкой событий, за стычками взрослых, смеялись и плакали вместе с ними. Далеко за полночь, уставшие, мы засыпали на руках у родителей в обстановке неослабевающих криков, визга и всеобщего галдежа.

Страсти на собраниях накалялись до предела, когда ставился вопрос о выборах председателя колхоза. Особенно если на этот пост привозили нового, неизвестного ставленника, «чужака». У представителей районной власти была своя задача – протащить «номенклатурную» кандидатуру. А колхозники зачастую принимали ее в штыки и предлагали избрать своего, местного. И начиналась тогда «демократия» – ожесточенная, изнурительная схватка сторон – кто кого одолеет. Все было в точности, как в «Поднятой целине» у М.Шолохова. Только у нас, чаще всего, верх одерживали районные представители. Люди нашей деревни считались покладистыми, как сейчас говорят, толерантными, не шли на острые конфликты с властью.

Сколько таких чужаков-временщиков перебывало в председательском кресле нашего колхоза! На моей памяти – не счесть. Но были и настоящие хозяйственники, радетели колхозного добра и лучшей жизни для крестьян. О них из уст в уста и сейчас передается народная молва с оттенками благодарной памяти

Если с сегодняшних позиций рассматривать методы руководства колхозами в те годы, то они покажутся просто чудовищными. В качестве иллюстрации хочу привести рассказ нашего земляка, Героя Советского Союза Ильи Павловича Кожара. До войны он был секретарем Лоевского райкома партии, а в послевоенный период работал в аппарате ЦК Компартии Белоруссии, Ревизионной комиссии КПБ. Долгое время был директором Республиканской партшколы, а затем ректором Минской высшей партийной школы. Выступая на семинаре в Гомеле по теме, связанной с формами и методами партийной работы, И.П.Кожар неожиданно с трибуны задал залу вопрос и сам тут же на него ответил:

– Скажите, мои дорогие, ну, а какими другими методами надо было в тот период управлять разрушенной страной, кто задним числом может учить нас этому? Время тогда определяло методы работы.

И он поведал историю, произошедшую в нашем Лоевском районе.

Было это вскоре после войны, в конце сороковых,  рассказывал Илья Павлович. Неожиданно секретарю Лоевского райкома партии позвонил из Гомеля представитель областной службы госбезопасности. Разговор был коротким:

– Ваш район безнадежно проваливает план хлебозаготовок, – вещал грозный голос в телефонную трубку. – Ваши дни могут быть сочтены, если не примете исчерпывающих мер.

Секретарь райкома был человеком многоопытным. Он знал, что люди Цанавы никогда не шутят. Им ничего не стоит убрать человека. И он судорожно стал искать выход. На глаза попалась районная сводка. О, ужас! Самый большой виновник провала хлебопоставок – колхоз имени Сталина – хозяйство в пяти километрах от райцентра. Как же такое могло случиться? И руководитель там вроде человек надежный, коммунист, бывший соратник по партизанской бригаде. Да, подвел он райком. И секретарь тут же звонит в колхоз, вызывает виновника к себе на разговор.

Председатель колхоза снаряжает бричку и едет в Лоев. Ничего не подозревая, поднимается на второй этаж. Смело, как к давнему другу, заходит в кабинет секретаря. Заметив его грозный взгляд, председатель сразу осекся. Секретарь не пригласил его сесть, елейным голосом загнусавил:

– Ну, как живет твоя семья, как чувствуют себя детишки?

Он хорошо знал их по партизанскому лагерю, да и дома в Крупейках не так давно видел. Чего тут спрашивать? А секретарь решительно подходит к сейфу, извлекает из него маузер в деревянной кобуре и с грохотом кладет на стол перед носом председателя. И сразу посыпались угрозы:

– Я тебя, гада, убью! И семью твою расстреляю! Почему колхоз имени Сталина до сих пор не выполнил план поставки хлеба государству? Если в ближайшее время положение не исправишь, добра не жди. Все, разговор окончен.

Председатель виновато вышел из кабинета. Он был раздавлен разговором с секретарем, его одолевал страх. Судорожно думал: что делать, где же выход? Потом через мгновение, словно опомнившись, встрепенулся, прыгнул в  возок и ожесточенно ударил кнутом свою пегую кобылу. Она с громким ржанием поднялась на задние ноги и, рванув с места, рысью помчалась по дороге домой.

Весь путь председатель беспрестанно дергал вожжи, подгоняя кобылу. Ворвался в дом, ничего не говоря жене, открыл крышку деревянного сундука, достал из него хранившиеся с партизанского времени две пулеметных ленты, немецкий штык-нож, противотанковую гранату, точно такой же, как у секретаря, маузер в деревянной кобуре, автомат, всем этим обвешался и помчался к колхозной конторе.

На столбе рядом с конторой висел «деревенский набат» – старый ржавый лемех от тракторного плуга. Председатель изо всех сил стал колотить по нему железным прутом. Люди на селе чутко относились к этому тревожному сигналу. На каждом доме тогда был нарисован знак, с чем бежать хозяину по тревоге или при пожаре – с ведром, багром или лопатой. И взрослые, и дети бежали к центру – кто с ведром, кто с багром, кто с лопатой. Их вокруг столба с каждой минутой становилось все больше и больше. А председатель, весь вооруженный до зубов, самозабвенно колотил по лемеху.

Из толпы раздались страшные крики, плач, вопли – опять война. Председатель перестал стучать, стоя на телеге, оглядел собравшуюся толпу и грозно спросил:

– Ну, что, братцы крупейцы,  все собрались?

– Все-е-е!

– Так вот что я вам скажу. Завтра меня и мою семью расстреляют за то, что наш колхоз имени товарища Сталина не выполнил план хлебопоставок. Но, прежде, чем меня убьют, я вас и ваши семьи постреляю.

И для убедительности дал две автоматных очереди над головами опешивших, испуганных односельчан. А затем, ничего не говоря, бездумно тронут вожжи. Кобыла сама взяла курс на Лоев. Лежа в телеге, председатель тоскливо смотрел в голубое небо и огорченно раздумывал. Не погиб на войне, видно, придется сложить голову в мирное время. Как жаль! А ведь сам же виноват – запивал частенько, хозяйство не смотрел. Но, и колхозники хороши! Сложили летом снопы в суслоны, и больше ни ногой в колхоз. Свое зерно на подворьях спасают, чтобы с голоду не помереть. А сколько крупейских мужиков вместо колхозной работы каждодневно пропадает на Днепре, добывая рыбу на продажу и пропитание. Сколько подалось в речники, сколько разбрелось на заработки с топорами и пилами ….

Грустными были его раздумья. Тем временем кобыла привезла его в райцентр, привычно остановилась у «чайной», где раньше частенько поджидала хозяина. Председатель огляделся, с горечью и отчаянием махнул рукой. Снял с себя военную амуницию и спрятал ее на телеге в солому. Вошел в «чайную». Здесь он был завсегдатаем, все его знали. Официантка, поймав его взгляд, молчаливо кивнула и принесла ему обычное угощение.

Надолго засиделся председатель в «чайной», пока его, почти бесчувственного, в полночь официантки не вынесли и не погрузили в бричку. Кобыла повернула голову набок – хозяин на месте – и тронулась по центральной улице городского поселка. Впереди был райком. Она привычно завернула во двор. Райкомовский конюх, ухмыльнувшись, заботливо укрыл председателя соломой, распряг кобылицу и подложил ей сена.

Утром председатель проснулся со страшной головной болью. Долго соображал, где он и что с ним. И тут его осенило – это же привезли в район на расстрел. С поникшей головой стал подниматься на второй этаж. Протиснулся в кабинет секретаря райкома и ничего не может понять. Увидев председателя, тот расцвел в широкой улыбке, развел руки для дружеских объятий.

– Спасибо, тебе, дорогой! Я верил в тебя и не напрасно. Ты настоящий коммунист. Ты спас и меня, и район, и себя со своей семьей, – тараторил секретарь.

А председатель в ответ только мычал. Секретарь заметил недоумение на его лице и взял со стола сводку.

– Наш район, чтобы ты знал, по состоянию на сегодняшнее утро план хлебозаготовок не только выполнил, но и на три тонны перевыполнил. И в этом заслуга колхоза имени Сталина, твоя, мой дорогой. Спасибо тебе.

Ошеломленный этими словами, председатель покинул кабинет, вскочил на телегу и стеганул кобылу кнутом. Она понеслась обратно в Крупейки. По дороге домой ему встретились длинный обоз с зерном и вереница идущих гуськом друг за другом односельчан с «клунками» за плечами. По всему было видно, что это уже не первый их заход в «райзаготзерно». Там они, как обычно, ссыпали зерно в бункер, из которого по специальному рукаву оно подавалось прямо в стоящую на Днепре баржу.

Не мог знать председатель, что оставленные им вчера на деревенской площади растерянные колхозники недолго искали выход для своего спасения. Они давно хорошо усвоили, что их «старшыня» слов на ветер не бросает. Тотчас же были разосланы гонцы. Удалось собрать на зерноток большинство односельчан, позвали на «подмогу» родственников и знакомых из соседних сел. Весь день и всю ночь люди молотили высушенные за лето снопы, а на зорьке первая колонна с зерном двинулась в райцентр. Так был перевыполнен районный план хлебозаготовок.

И.П.Кожар завершил свой рассказ, сделал паузу, а затем снова спросил у зала:

– А вы заметили, дорогие мои, что секретарь райкома запугивал председателя колхоза так же, как его самого стращал цанавовский служака. А председатель колхоза точно так же обошелся со своими колхозниками.  А теперь скажите, какими другими методами могли эти люди руководить в ту пору?

Он никого не стал выслушивать с ответом и быстро сошел с трибуны.

*      *       *

Милая мама моя

Моя мама, Анна Петровна Михальченко,  родилась 1 июня 1920 года в бедной крестьянской семье. Дети в их семье появлялись на свет чуть ли не каждый год и вскоре умирали. К началу войны их осталось трое.

Отец матери, мой дед Петр Иванович Михальченко (1891-1944), был человеком тихим и смирным. О нем говорили, что он мухи не обидит. Но хозяином он был не очень умелым. Беззаветно любил своих детей, как умел, заботился о них, безропотно подчинялся во всем своей жене. Инертный по натуре, он все время переспрашивал у жены, что ему еще надо сделать по хозяйству. Покорно ходил в колхоз на любые, самые трудные работы. Во время оккупации тихо копался в земле, изо всех сил искал для семьи спасенье от голода и холода.

В дни ожесточенных боев советских войск с фашистами в октябре сорок третьего жители нашей деревни вынуждены были покинуть свои дома и землянки, ища спасение в окружающих лесах. Суетливо схватив детей за руки, бежал вместе со своими односельчанами в лес и мой дед Петро. Его настиг шальной осколок снаряда, рана в ногу оказалась серьезной. Через день, истекающий кровью, он вернулся дмой, в сырую землянку. Была повреждена кость на ноге, началась гангрена. Дед Петро умер через полгода после освобождения нашей деревни.

Жена Петра Ивановича, моя бабушка по матери Дарья Ивановна Веремеенко  (девичья фамилия, 1898-1974), была властной и суровой, порой безжалостной. Родом из соседнего села Крупейки, из относительно зажиточной семьи, она была безграмотной, угрюмой женщиной, но одержимой в работе. На колхозную работу не ходила, выполняла обязанности по дому и беспрестанно понуждала к этому мужа и детей. Часто говаривала: а кто будет работать в доме, кто будет пасти волов?

Помню свою бабушку после войны в вечных домашних заботах. Изо всех сил она трудилась на земле, чтобы прокормить семью. Не могу представить ее сидящей без дела, отдыхающей, в веселом настроении. Что она видела хорошего и светлого в своей жизни? Какая суровая у крестьянки доля!

Мама моя была старшей в семье. В семь лет пошла в начальную школу, но училась в ней лишь зимние месяцы, свободные от домашней работы. Осенью и весной ее в школу не пускали. На третий год родители вообще запретили ей ходить в школу. И десятилетняя девочка Ганна уже пасла волов, скакала верхом на лошадях, водила упряжки на посевной. Росла и хорошела, стала взрослой и заметной в нашей деревне девушкой. А те две школьных зимы ей очень пригодились. Она умела неплохо читать, писать и считать. Я удивлялся этому чуду – как можно было за такое короткое время научиться грамоте! И часто задавал себе вопрос: а что было бы с моей матерью – мудрой и прозорливой, сметливой и человеколюбивой, если бы она получила хорошее образование?

По рассказам матери в крестьянских семьях нашей деревни до войны было много детей. Молодые женщины вынужденно оставались дома для присмотра за малышами. На колхозной работе женских рук не хватало. Чтобы освободить матерей от домашних забот и активнее привлекать их для колхозных дел, в правлении колхоза решили открыть детсад-ясли. Это был новый, неожиданный шаг в сельском укладе жизни. Вскоре для этих целей был выделен просторный сельский дом, в нем подвесили за потолок детские «люльки», поставили кроватки-качалки. Обустроили кухню для приготовления пищи малышам.

Заведующей детсадом назначили молодую колхозницу, «стахановку» Анну Михальченко. Она к тому времени хорошо себя зарекомендовала на колхозной работе и в молодежной среде. Энергичная, настойчивая, новоиспеченная заведующая колхозным детсадом не давала покоя председателю Журавскому и всему правлению. Требовала хорошего обеспечения малышей продуктами питания, улучшения условий их содержания. Досаждала каждодневными визитами, разного рода заявками. И добивалась своего. Война все порушила. Прекратил свое существование и колхозный детсад. Моя мама уже в послевоенное время в кругу семьи и односельчан с особым восторгом, вдохновенным, умилительным чувством не раз вспоминала о том колхозном детском саде и своей работе в нем.

С приходом фашистских оккупантов, рассказывала мама, жизнь стала невыносимой. Немцы выгнали их семью из просторного дома на улицу. А в доме разместился немецкий полковник со своим адъютантом. Пришлось им невдалеке от дома строить землянку. Нынешнему поколению молодежи, видимо, трудно себе представить, каким было это сооружение – землянка. Я тоже не помню своей землянки и нашей жизни в ней. Просто в силу своего возраста не мог этого помнить. Но одна картинка моего детства из памяти не стирается. Я стою у самого края глубокой белой ямы и смотрю вниз. Взрослые дяди выковыривают из ямы белые бревна, и все время кричат на меня: «Берегись!» Поднятые наверх бревна становятся сказочными – наполовину белыми, наполовину черными.

Когда я позже рассказывал об этом маме, она со смехом и слезами говорила, что это было летом сорок шестого, когда сносили нашу землянку. А сказочные бревна – это побеленные мелом изнутри кругляки стен разобранной землянки. К тому времени наша семья уже переселилась в хату, построенную на месте сожженного немцами дома.

Позже я видел другие сохранившиеся землянки военного времени и удивлялся, как могли люди жить в таких условиях. Представьте себе вырытую в земле яму (5-10 квадратных метров), обложенную с четырех сторон кусками досок, круглыми бревнами или жердями. Поверх стен настил кругляка, присыпанный землей. Пол земляной, устланный мхом, сосновой иглицей и слоем глины. В одной стене сбоку проход, закрытый дощатым щитом или завешенный пологом. К проходу в землянку с улицы пологий спуск. Внутри вдоль стен – двухъярусные нары. В центре землянки маленькая печурка с кирпичной или железной трубой, проходящей через стену или потолок. На ней готовили  пищу, она обогревала это нехитрое жилище.

В такой «норе» всю войну и два послевоенных года жила наша семья. Теснота, мрак и холод, сырость и спертый воздух. Бесконечные болезни детей. А каково было таким, как я, грудным детям! В землянке умер от гангрены раненный в ногу мой дед Петро.

Хорошо помню, с какой радостью мы перебирались в нашу хату, какой она казалась просторной и светлой. Хотя это было небольшое строение с четырьмя окошками, покрытое соломой, с одной общей комнатой двадцати четырех квадратных метров. Четвертую часть хаты занимала «русская» печь. В то время в ней жили моя бабушка Дарья, сестра моей матери Ольга и наша семья – отец, мама и я. Позже здесь родился мой брат Миша. Из этой хаты я бегал на Витач, в школу. Мама часто поручала мне присматривать за маленьким Мишей. Я очень не любил этих «заданий» и всеми способами от них уклонялся.

Однажды мама оставила меня с этим «сосунком», а сама отправилась в огород. В мгновение ока я из хаты смылся. Через некоторое время мама вернулась и закричала не своим голосом: «А где же Мишка?» Мишиной кроваткой служило деревянное корыто с полукруглым дном – «ночовки». Корыто с младенцем стояло на такой же полукруглой крышке деревянного сундука. В тот раз ребенок проснулся и начал ворочаться. Видимо, раскачал «ночовки» и вывалился из них на пол, провалился между сундуком и рядом стоявшей железной кроватью. Под кроватью вдоволь накричался и снова уснул.

Мама рвала на себе волосы. Она никак не могла понять, куда девался ребенок. И «смотрителя» нет. Наконец, меня нашли, привели в хату, стали строго расспрашивать. Сам я ничего не мог сказать, куда подевался брат, начал виновато искать его и нашел спящего под кроватью. Ну, и досталось мне тогда от матери!

Вспоминаю сейчас об этом случае с чувством безмерной вины своей. С годами на правой груди у Миши обнаружилась выступающая ключица. Видимо, при падении она была сломана и неправильно срослась. Кто, кроме меня, в этом был повинен?

Наша семья прожила в хате на Селе до поздней осени пятидесятого. К тому времени для нас построили дом на соседней улице – на Хуторе, и мы отделились от бабушки Дарьи. Через полтора года в нашем новом доме родился мой младший брат Толя. На мамины плечи сразу взвалилось столько забот и хлопот, что можно было только удивляться, как она со всем этим справлялась. Трое детей, один другого меньше. Четверо мужиков – каждого накорми, обстирай, за каждым прибери. А домашняя скотина, а свой огород. А еще надо было спешить на колхозную работу. Из-за того, что глава семьи в колхозе не работал, наша семья считалась наполовину полноправной. Как и других женщин, маму посылали на все колхозные работы, а вот «привилегии» нам ограничивали: сена на колхозных сенокосах мы не заготавливали, тягловую силу для обработки усадьбы или для доставки дров нам не выделяли.

Отец наш был «водником» – работал в Верхнеднепровском речном пароходстве. С весны до поздней осени находился в плавании. Дома бывал «набегами» – один – два дня в месяц, а иногда и реже. Зимой, когда реки сковывались льдами, завершалась навигация, отцу на два месяца предоставлялся отпуск. Тогда он, наш долгожданный семьянин и хозяин, приезжал домой. Как мы этому радовались! Наступала «полёгка» и для матери – вдвоем с отцом ей было легче справляться с нами и домашним хозяйством.

Отец в эту пору старался на весь год запастись дровами, кормил домашний скот, приводил в порядок постройки, инвентарь. И нам с ним было веселее. Мы постоянно отирались возле него, присматривались к его мужским делам и заботам, учились его сноровке и сами, чем могли, помогали по дому.

Но радость бывала недолгой. Нередко его досрочно отзывали из отпуска в Гомельский порт. Он объяснял, что зимой надо ежедневно присматривать за судами в порту, обламывать лед вокруг корпусов, поднимать пароходы, буксиры и баржи на стапеля, вести ремонтные работы, готовить флот к очередной навигации. И снова все заботы в нашей семье ложились на мамины плечи.

Мама была хрупкой женщиной, небольшого роста, худощавая, со смуглым лицом, черными волнистыми волосами и выразительными карими глазами, которые к старости стали зеленовато-серыми.

Откуда у нее на все хватало сил? Думаю, все дело в ее характере. Она была трудолюбива, упряма и настойчива в достижении цели. И нас учила не быть размазнями в жизни, добиваться всего, к чему стремишься, чего хочется.

Какой она была заботливой, мягкой и душевной к нам, детям, и к людям, которых уважала и любила! Боялась обидеть человека грубым словом. Не терпела лжи и лицемерия. Случалось, в разговоре вдруг неожиданно, без смущения прерывает собеседника:

– Стой! Не люблю неправды. Я с тобой не согласна. Это было не так. – И начинает горячо отстаивать свою точку зрения. Без обиняков, прямо в глаза высказывала человеку свое мнение о нем, о его делах и поступках.

Мама была аккуратной и рачительной. Но для нас, детей, была большим жертвенником: и себя не щадила, и нам никогда ничего не жалела. Бывало, отец, скрепя сердцем, с жадностью отсчитывает сыну-студенту, приехавшему на побывку, рубль-другой. А она смотрит на все это, не выдерживает «скупердяйства» и бежит к соседям одалживать сыну денег. Эта материнская любовь и наука сразу делала отца более щедрым.

Нелегко ей было с нами, особенно с младшими детьми. Да и они не всегда имели возможность вдоволь насладиться материнской лаской. Мой младший брат Толя вырос на печи. Если та печь еще сохранилась, то на левом печном выступе можно найти две небольшие круглые ямки. Это углубления в глине от колен моего брата. Когда мама была занята у печи, на него внимания обращать было некогда. Наплакавшись и подмочившись, он упирался коленями в мокрую глину и тянулся за угол печи, чтобы увидеть маму. Не раз оттуда с высоты «пикировал» вниз. У него над правым глазом и теперь сохранился небольшой шрам от удара при падении о выступавший в половой доске железный крючок.

Поздними зимними вечерами мама забиралась к нам на печку, подвешивала ближе керосиновую лампу. Я читал вслух какую-нибудь книжку, или мы вместе вспоминали смешные истории. Мама долго и заливисто смеялась вместе с нами. Мне в такие минуты она казалась молодой и веселой, беззаботной и беззащитной, как ребенок. Но смех ее неожиданно прекращался. Мама вдруг спрыгивала с печи на пол, вспомнив, что забыла что-то сделать по хозяйству. И снова становилась взрослой и сильной, серьезной и задумчивой.

Она восторженно воспринимала хорошие перемены в семье. Успокаивала нас, если возникали трудности:

– Потерпите, все пройдет, будет лучше.

Как она радовалась, когда у нас в доме появился керогаз! Трудно представить, сколько муки она принимала рано утром. Попробуйте растопить печку и в ней на всю «ораву» быстро приготовить завтрак. Особенно зимой. Керогаз эти ее кухонные заботы сразу упростил.

А сколько сложностей она имела, отправляя нас в школу! Я посещал среднюю школу в райцентре, выходил в шесть утра. А мои младшие братья учились в местной начальной школе, а затем в восьмилетке в соседней деревне Мохов, вставали позже. Помню, как мама со слезами на глазах накручивала портянки и натягивала сапоги на ноги моим полусонным братьям. А те по очереди выставляли ноги, лежа на кровати, досыпая последние минуты перед выходом в школу.

Она была умелой рукодельницей. Вышивала, ткала полотняные холсты, постельные покрывала с замысловатыми узорами. Мы часто засыпали под мерный стук ее «кросен» –  домашнего ткацкого станка. А она чуть не до зари все стучала. И когда она только спала!

Умела хорошо стряпать. Какие она пекла блинчики с творогом! Я таких вкусных нигде больше не ел. Моя жена долго и пристально присматривалась, как ее свекровь их готовила. Много раз пыталась повторить, но у нее все равно такие блинчики не получались. А пшенная каша с молоком, а  сальтисон – коронные мамины блюда. И у кого она могла в отдаленной деревне научиться такой стряпне – я диву давался.

Мама отдавала детям все силы до последнего дня своего. Она с великой материнской любовью и гордостью твердила своим знакомым:

– Мои дети нигде и ничем меня не опозорили. Они честно добиваются своего в жизни. На невесток своих мне тоже грех жаловаться. Пусть и у вас будет такое счастье.

С нетерпением, волнением и безмерной радостью ожидала она встреч с нами, нашего приезда. Суетилась, спешила навести порядок и чистоту в доме, готовила угощенья. Перед одним из таких приездов уже слабая, в возрасте, взобралась на кухонный стол, поставила на него шаткий столик из-под телевизора и, стоя на нем, стала закреплять на окнах постиранные шторы. Столик рухнул на все четыре ноги, мама получила увечье позвоночника. В Гомельской больнице, лежа в постели, встречала меня виноватыми глазами:

– Я же хотела, как лучше.

За год до смерти попросила:

– Привезите моих правнучек, я их не всех видела.

Мы приехали из Минска полным составом. Состоялся долгий и теплый душевный разговор. Я удивился – мама наших девчушек ни разу не видела, а безошибочно назвала каждую по имени. Было заметно, что эту встречу с ними восприняла как награду. Успокоилась и больше о встречах не просила.

Мама редко покидала свой дом, мало бывала в других краях. Помню, как она в конце сороковых съездила с отцом в Киев. С каким восторгом и испугом рассказывала о своей первой поездке в этот «большой город». Со страшной болью переживала трагическую смерть сына. На похоронах безудержно рыдала и причитала:

– Почему мое сердце не разорвется, почему я жива, а не мой Мишка? Похороните меня рядом с ним.

Мама прожила восемьдесят семь лет. И умерла с заботой о людях, о своих детях  тихо и спокойно.

Прикрою глаза, и в памяти воскресает неизгладимый образ моей милой, дорогой матери: невысокая, худенькая, уголком платка украдкой смахивает слезу, долго стоит у калитки со скрещенными руками, провожая грустным взглядом кого-нибудь из нас – свою кровинушку…

*       *        *

Мой  отец сменил  моего деда

Мой отец, Василий Алексеевич Концевой, родился  через месяц после смерти В.И.Ленина – 22 февраля 1924 года. Как и все крестьянские дети, за свою жизнь познал немало невзгод и трудностей. Рано остался без матери. Была у него мачеха, но отношения с ней не сложились. Да и отец в их конфликтах не всегда был на стороне сына.

Отец моего отца, мой дед Алексей Авраамович Концевой (1900-1942?), как оценивали его многие односельчане, был человеком прогрессивного склада. В деревне его почитали за ум и трудолюбие, за внимательное отношение к людям. С началом коллективизации его избрали председателем колхоза «Герой труда» в соседнем селе Мохов. Проработал там полтора года. Из-за обострившейся социально-политической обстановки в деревне попросил Лоевский райком партии перевести его на другую работу. До 1939 года был дорожным мастером на участке местной дороги Лоев-Козероги-Уборки. Слыл известным в районе человеком. Не раз его навещали на дому представители районной власти. В 1939 году его избирают в нашей деревне заместителем председателя колхоза имени Дзержинского.

По рассказам моей матери, Алексей Авраамович был простым и душевным человеком. Одевался, как и все крестьяне: летом ходил в домотканом холщовом костюме и лаптях из липового луба, зимой – в овчинном тулупе и валенках домашней выделки. Никогда не упускал случая остановить любого встречного: расспросит, как тот живет, какие у него житейские заботы, нужна ли помощь, подбодрит, похлопает по плечу. И человек летит на крыльях. Таким его запомнила моя мама. И он к ней относился дружелюбно, с симпатией. Может быть, это и повлияло на укрепление чувства к ней его старшего сына Василия.

С годами колхоз имени Дзержинского стал потихоньку подниматься с колен. Но помешала страшная война. Она пришла нежданно, принесла горе и страдания людям. Из нашей деревни на фронт отправили практически всех мужчин призывного возраста. Председатель колхоза Журавский, офицер запаса, был мобилизован на фронт в числе первых.

В короткое время было эвакуировано на восток все, что можно было спасти от немцев: зерно, скот, гужевой транспорт. Организацией спасения колхозного добра занимался мой дед – заместитель председателя колхоза. Его временно освободили от призыва в армию для выполнения этой задачи. По словам отца, мой дед не раз напоминал о себе в районе: мол, не пора ли и ему надевать военную форму. За две недели до прихода оккупантов в нашу деревню рядовой Алексей Концевой был, наконец, призван в Красную Армию. 5 июля 1941 года ему выдали обмундирование, вручили винтовку и отправили на фронт.

В той жестокой бойне с врагом судьба моего деда сложилась так же, как и многих тысяч солдат Красной Армии в начальный период фашистского нашествия. Только что призванных из запаса, необученных, с сохранившимися гражданскими привычками и крестьянской натурой, их, как пушечное мясо, бросали в самое пекло сражений. Неразбериха, несостоятельность многих командиров, часто абсурдные приказы губили людей. Так, в сорок втором под Орлом попал в немецкий плен и мой дед, красноармеец Алексей Концевой. О его солдатской судьбе уже после войны поведал моему отцу один из жителей деревни Михалевка нашего района. Помню, односельчане его звали между собой Могисом.

Могис рассказывал, что встретил Алексея в конце сорок четвертого в Австрии, в концентрационном лагере «Маутхаузен». От него самого узнал, что он трижды пытался бежать из немецких лагерей для военнопленных и все неудачно. Каждый раз его вновь водворяли за колючую проволоку. Но условия пребывания в плену становились все ужаснее. Так, Алексей оказался в концлагере,  из которого  можно было «сбежать» только через трубу крематория. И все же мужественные патриоты не теряли надежд, готовили побег.

По словам Могиса, во время последней встречи Алексей выглядел очень слабым. Он еле поднимался вверх по дорожке к бараку, в руках нес похлебку, а хлеб кто-то более сильный у него вырвал из рук. Из волос его буквально сыпались вши. Могис шепотом сообщил ему о готовящемся побеге из лагеря, предложил подключиться. Алексей вяло промямлил, что у него уже нет на это сил. Если в четвертый раз немцы его поймают, то расстреляют и его, и всю его семью.

Какой был человек! Сам одной ногой в могиле, а думал, как бы не навредить семье. Не знал мой дед, что территория Белоруссии к тому времени уже полностью была освобождена от оккупантов.

Так и числится красноармеец Алексей Авраамович Концевой с 1942 года без вести пропавшим. Его фамилия есть в списке воинов-земляков Лоевского района, не вернувшихся с Великой Отечественной войны («Памяць», Мн., БСЭ, 2000). Память о нем увековечена на стеле, установленной на центральной усадьбе колхоза «Дружба» – в деревне Колпень.

А массовый побег узников «Маутхаузена» все-таки  состоялся в феврале сорок пятого. Я видел Могиса в конце сороковых сидевшим на завалинке своего дома, одетого летом в ватную фуфайку и беспрестанно харкавшего кровью. Вскоре он умер…

Всю жизнь мой дед Алексей твердил, что его дети должны получить хорошее образование. Искать свою судьбу им надо не только в трудах на земле. Он, как мог, поддерживал своего старшего сына в его стремлении учиться.

В 1939 году Василий  успешно закончил Козерожскую семилетку и был оставлен в школе делопроизводителем. Проработал в этой должности весь учебный год. Думаю, ему доверили ведение школьных документов из-за почерка: я всегда восхищался его каллиграфическим письмом.

В 1940 году молодой Василий поступает в Рогачевскую областную сельскохозяйственную школу, готовившую агрономов. Но через два месяца ему пришлось вернуться из Рогачева домой. С 1 сентября 1940 года Постановлением  Совета Народных Комиссаров  СССР было введено платное обучение в 8–10 классах средних школ, техникумах, педагогических училищах, сельскохозяйственных и других средних специальных и высших учебных заведениях. Многодетной семье платить за учебу старшего сына было просто нечем.

В том же году по призыву комсомола Белоруссии Василий отправляется на строительство Академии наук в столицу республики – город Минск, работает извозчиком, десятником на стройке. Здесь, в Минске, семнадцатилетнего юношу и настигло страшное известие о фашистском нашествии. Как только начались бомбежки города, ему пришлось на попутных машинах и пешком долго добираться в свою деревню. Дома своего отца уже не застал. Деревня была оккупирована немцами. Мачеха встретила пасынка плачем и упреками.

Что ему делать, куда податься? Помогли встречи с деревенскими комсомольцами и секретарем подпольного райкома партии Г.И. Синяковым, который поручил ребятам объединиться в подпольную комсомольско-молодежную группу, держать связь с партизанами.

Молодые подпольщики, чем могли, вредили немцам. Приносили партизанам ценные сведения, добывали для них продукты и одежду. В военное лихолетье Василий оставался за старшего в семье. Работал с утра до ночи в домашнем хозяйстве, чтобы спасти четверых младших братьев и сестер от голода. Так продолжалось более двух оккупационных лет. В середине октября 1943 года Лоевский район и наша деревня были очищены от фашистов. При отступлении немцы сожгли Козероги дотла. Большинство жителей осталось без крова.

Уцелевшие комсомольцы и молодежь призывного возраста, среди которых был и мой отец, с приходом наших войск отправились в деревню Сутково, где размещался ближайший сборный военный пункт. Требовали зачислить их в действующую армию.

Но моему отцу выпала другая судьба. По решению комиссии его направили в декабре 1943 года в речной флот, в военно-восстановительный отряд №4, который находился в деревне Монастырек Чериковского района. Здесь в составе ВВО-4 отец работал в зимние месяцы плотником на судоверфи, на строительстве малотоннажных речных судов.

С началом навигации весной сорок четвертого его направляют матросом-рулевым на пароход-буксир «Нева», который проводил караваны судов с военными и народно-хозяйственными грузами по рекам западноевропейской части Советского Союза  Днепр-Сож-Припять-Днестр. Можно себе представить, какой удобной мишенью для немецких воздушных стервятников были медленно передвигающиеся по рекам караваны. Охота на наших речников велась и днем, и ночью. Во время одной из вражеских бомбардировок мой отец был тяжело ранен, стал инвалидом войны.

Двадцать три года своей жизни отдал он речному флоту. Плавал матросом-рулевым, шкипером, помощником капитана, капитаном-дублером, помощником механика и механиком на буксируемых и самоходных баржах, рудовозах, пассажирских пароходах и теплоходах. Был дежурным оператором и приемосдатчиком на Лоевской пристани. После окончания техникума работал капитаном-механиком на пассажирских теплоходах ПТ-10 и ПТ-154.

Мне дважды довелось плавать с отцом на речных судах. Первый раз это было в пятьдесят втором году на самоходной барже «Сахалин», которая везла грузы из Днепропетровска в Гомель. Отец был на самоходке первым помощником капитана. С согласия капитана он захватил меня с собой в Лоеве.

Вначале на барже мне все было интересно. Я бегал по палубе, прыгал в трюмы с белоснежным песком, спускался в матросский кубрик. С неописуемым восторгом стоял рядом с отцом за штурвалом в рулевой рубке, посматривая по сторонам. Потом все наскучило. Груженая баржа медленно, как черепаха, ползла против течения по реке Сож. Извилистой, с многочисленными отмелями, унылыми берегами, поросшими лесом и кустарниками. Монотонный гул двигателя, темно-желтые буруны за кормой. Дальше баржи никуда не выйдешь.

Я искал развлечений от скуки и попал на камбуз. Здесь пожилой матрос готовил обед для всей команды. Он сразу сообразил, что мне нужно, и интригующим голосом предложил:

– Давай с тобой, дружок, суп варить.

Я подпрыгнул от радости. А матрос уже командовал:

– Бери нож, чисти картошку! Подавай макароны! Очисти лук! На, сыпь соль!

У меня от лука слезы застилали глаза, я чистил картошку, засыпал в кастрюлю макароны и соль, а потом не отходил от кипящего варева, все время переспрашивая:

– Ну, как, суп уже готов?

Когда суп сварился, я бегал по всем уголкам баржи и зазывал команду на обед. За обедом с упоением всем рассказывал, что это я суп сварил. Команда с усмешкой нахваливала меня.

Покидал я «Сахалин» с расстроенным чувством – какая неинтересная, скучная у моего отца работа!

Второй раз плавал в июле пятьдесят шестого на пассажирском теплоходе ПТ-10 из Лоева в Холмеч. Отец был старшим на судне, меня распирало от гордости. Было жаркое воскресенье, время клонилось к вечеру. В каютах и на верхней палубе пассажиров было тьма-тьмущая. Кто играл на гармошке, кто весело напевал. Люди разобрались группами и громко беседовали между собой, стараясь перекричать гул машинного отделения. Теплоход плыл против течения довольно быстро.

Неожиданно завыла сирена, и пассажиры привычно засуетились, проталкиваясь к носовому трапу. Первый причал. Потом снова и снова – причаливания то к одному, то к другому берегу. Вахтенные матросы сноровисто спускали трап, сбрасывали длинные шесты-поручни, помогали людям сойти на берег по подпрыгивающему трапу. Опять сирена – и опять отчаливание. Бесконечные, однообразные команды капитана в рупор.

Вечером на пристани Холмеч готовили на керосинке ужин, пили вприкуску с сахаром чай, приготовленный из речной воды. Разошлись по углам теплохода на ночлег. У отца была крошечная капитанская каюта. Мы легли с ним на жесткую кровать «валетом». Было холодно и неуютно. Отец быстро заснул, привычно похрапывая. А я прокрутился до утра, задремал лишь с рассветом. Но тут неожиданно теплоход вздрогнул всем своим корпусом, заработал двигатель в машинном отделении, противно завыла сирена, извещая: пора отправляться в обратный рейс. Я вскочил, протирая глаза. Отец в своем форменном черном кителе, белой фуражке с крабом уже стоял в рулевой рубке. И отдавал команды:

– Убрать трап! Отдать швартовы!

Теплоход медленно отошел от причала и взял обратный курс на Лоев. Больше у меня желания кататься по реке с отцом на пассажирском теплоходе никогда не было.

И еще одно памятное событие с моим родным «водником». Было это в шестьдесят пятом. В тот год я демобилизовался из армии. Пришел домой, а в доме никого. Вскоре ко двору на мотоцикле с коляской подъехал мой дядя Михаил. Мы с ним тепло обнялись. По совету соседки отправились на колхозное поле, на котором мама теребила лен. Она издали увидела молодого солдата и, громко вскрикнув, кинулась навстречу. Несколько раз падала, вставала и снова птицей летела к сыну. Как все это было похоже на кадры из кинофильма «Баллада о солдате», который тогда только что вышел на экраны!

Немного успокоившись, мы решили и отца обрадовать моим возвращением из армии. Выехали на мотоцикле в Холмеч – на конечную пристань рейса его теплохода. Был поздний августовский вечер. У причала стоял знакомый мне двухпалубный речной «трамвай» ПТ-154, прозванный речниками «москвич» – его строили на подмосковном судостроительном заводе. Мы долго стучали по бортам теплохода, пока, наконец, вахтенный матрос спросонок зло и недовольно не спросил:

–  Чего надо?

Когда отец распознал родные голоса, то побежал не к нам навстречу, а в машинное отделение. Запустил двигатель, включил прожектор и все бортовые огни. Долго и торжественно завывала сирена в честь моего возвращения. Мы сидели за маленьким столиком на верхней палубе. Отец, весь сгорбившийся, всхлипывал от радости. Я таким чувственным его прежде никогда не видел. И я был рад нашей встрече. Мы не могли оторваться друг от друга. Хотя раньше отец особенно не одаривал меня своим теплым отношением.

Вскоре в трудовой биографии отца произошли большие перемены. В начале шестидесятых Лоевский район был упразднен и территориально присоединен к Речицкому и Брагинскому районам. Кадров на селе не хватало. К нему, коммунисту, состоявшему на учете в первичной парторганизации городского поселкового Совета, окончившему техникум, с хорошей репутацией среди речников, давно присматривались. Неожиданно его пригласили в Речицкий райком партии и предложили перейти на работу в колхоз.

– Семья твоя в колхозе, а ты столько лет вдали от нее. Не пора ли вернуться домой, – увещевал первый секретарь райкома А.С.Ляхов. – Мы предлагаем тебе работу главного инженера колхоза. Заодно и возглавишь партийную организацию хозяйства.

Отец долго не соглашался, доказывая, что не может оставить свою профессию, которой отдал столько лет. Но разговор приобретал уже более жесткий характер:

– Мы тебя не уговариваем. Мы тебя заставим – ты коммунист, есть партийная дисциплина.

И отец сдался. Так он оказался главным инженером и секретарем партийной организации в нашем колхозе. К тому времени его реорганизовали и переименовали. Он стал называться: колхоз «Дружба».

Первого марта шестьдесят шестого отца избирают заместителем председателя колхоза. На отчетно-выборном собрании один из ветеранов колхоза напомнил:

– Мы выбираем достойного человека. Его отец до войны в нашем колхозе тоже был заместителем. Хороший был человек. Уверен, и сын не подведет.

Так он стал заместителем председателя и одновременно – парторгом. Начался трудный период его работы в колхозе. Круглый год без отдыха, без выходных и отпуска, без четкого дневного распорядка. Парторг был за все в ответе: и за колхозные дела, и за людей. Работа отнимала у него практически все время. Надо было готовить собрания коммунистов, решать другие вопросы внутрипартийной жизни. И при этом вместе с председателем колхоза отвечать за организацию  и результаты сельскохозяйственного производства.

В те годы сам я преподавал в Лоевском педучилище, частенько бывал у родителей в гостях. Мама беспрестанно жаловалась:

– Ну, какая мне от него польза, снова дома «не скитается».

А потом, затаив дыхание, прислушается: услышит издалека знакомый рокот мотоцикла и спешно бежит в дом собирать на стол.

Весь взъерошенный, суетливый, заскочит отец в дом, не приседая, хлебнет из миски борща и снова на своего «коня»:

– Некогда мне, на луг надо ехать. Вечером у нас  партсобрание. Буду поздно.

И так изо дня в день, из года в год. Тринадцать лет…

Вспоминаю своего отца, которого совсем недавно не стало. И комок подступает к горлу. Каким же он был в жизни? На память приходят разные его образы и житейские случаи. Может, они помогут потомкам понять его характер, его натуру, познать его судьбу.

Отец был человеком твердых убеждений. В Коммунистическую партию вступил в зрелом возрасте – в июне пятьдесят седьмого, когда по всей стране развернулась широкая подготовка к празднованию 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции. При приеме в партию ему пришлось подробно рассказывать членам бюро райкома о себе, о подпольной работе в годы немецкой оккупации, о связях с партизанами и бывшим секретарем Лоевского райкома партии Г.И.Синяковым. Он достал из кармана сохранившийся с довоенного времени свой комсомольский билет и бережно передал его первому секретарю. Члены бюро райкома единодушно приняли его в партию, горячо поздравили с этим событием.

Помню, в тот день отец пришел домой крайне возбужденный. Мама встретила его испуганно:

– Что случилось?

– Случилось. Я стал коммунистом! – с оттенками гордости и душевного волнения ответил отец.

Он был отчаянным и самозабвенным в работе, гневался, если в простых делах у кого-нибудь что-то не получалось. Возмущался, если кто отлынивал от дела или выполнял работу «ни шатко, ни валко».

– Ну, как ты будешь жить на свете, если тебя это не волнует, – в очередной раз с укором твердил он своему сыну. И не обнаружив реакции на свои слова, расстроено махнет рукой. – Все, пропаду я с вами!

Свои обязанности по дому старался выполнять исправно. Но времени у него вечно не хватало. Когда работал на речном транспорте, ему труднее всего давалась заготовка сена. Им можно было запастись только летом, а у отца самый разгар навигации. В связи с тем, что нашей семье сенокосный надел для домашнего скота на колхозном лугу не выделялся, отцу приходилось ежегодно мучительно искать разные варианты заготовки корма.

Однажды мне с ним пришлось много повозиться с сеном у деревни Подречицкое. Местный лесник по просьбе отца заранее скосил траву на лесной поляне. А мне отец поручил высушить и сгрести ее. Рано утром в дни школьных каникул я спешил к Днепру – к тому месту, где проплывал теплоход. Отец переправлял меня на противоположный берег реки и наказывал:

– Покос до обеда взвороши, а после обеда сгребешь в копны. Вечером я буду возвращаться обратным рейсом и тебя переправлю. Смотри, не опаздывай!

Так я бегал много дней. Копен сена набиралось на две телеги. Пришло время перевозить его к дому. А как переправить через реку? В свободное от вахты время отец раздобыл где-то огромную неуклюжую лодку. Мы перенесли все сено ближе к берегу. Начали укладывать его в лодку: затрамбовали ровно с бортами, поперек настелили длинные лозовые прутья. Образовалась широкая площадка, на которую  сена уместилось много. Нам не хотелось лишний раз переправляться через реку.

Сняли с себя одежду и забросили ее на сено. Отец, сел с веслом на корму, а я с другим веслом – в носовую часть. Как только лодку оттолкнули от берега, она неустойчиво закачалась на воде из стороны в сторону.

Отплыли от берега несколько метров. И тут из-за поворота неожиданно показался речной буксир. Он шел без каравана легко и быстро, от его кормы в обе стороны до берегов расходились большие волны. Одна волна настигла нашу лодку и с силой ударилась в борт. Лодка заколыхалась, и вмиг вся масса сена над бортами по лозовым прутьям сползла в воду, на левую сторону, ближе к берегу. И поплыло наше сено по реке, медленно погружаясь воду.

Растерянный, в гневе отец долго матерился. А потом опомнился: лежавшая на сене одежда вместе с его карманными часами тоже упала в воду. Он тут же выпрыгнул из лодки в реку. Долго нырял, его сносило вниз по теченью. Выбирался на берег, возвращался назад и вновь нырял. И достал-таки и нашу одежду, и свои заветные швейцарские часы. И сено наше мы вытащили из воды, долго сушили его и перевезли на лодке несколькими рейсами через реку. А потом погрузили на две телеги – одна была запряжена лошадьми, а другая – волами. Так, и добрались в Козероги, к нашему дому. Ох, тяжело доставалось сено!

Нелегко давались и дрова. Купить готового топлива тогда негде было. А топиться надо. Каждый добывал дрова как мог. Чаще всего, отец просил у знакомого директора районной конторы по заготовке скота большого рысака-тяжеловоза и на нем отправлялся в лес. Так было и в тот раз, когда мне, ученику четвертого класса, довелось с ним первый раз в своей жизни съездить в лес по дрова.

Была морозная январская ночь. С вечера мама долго и тщательно подбирала мне одежки. Отец собирал необходимое снаряжение для поездки в лес. Около двух часов ночи мы выехали из дому. Через два часа въехали в дубовую рощу за деревней Громыки. Светила луна, но в лесу было темно. На фоне белого снега тени от деревьев и кустов казались загадочными и зловещими. Я боялся далеко отойти от саней. А отец, словно днем, безошибочно бегал от нашей стоянки вглубь леса и обратно, метался в поисках «похватных» деревьев. Наконец,  подобрал подходящий дуб, у которого решил отпилить крупный сук – «спустить кокот».

– Если свалить все дерево с пня, то это будет «самовольная порубка». За это лесник составит протокол, и тогда жди большого наказания. А за «кокот» ответственности меньше, –  пояснял мне отец.

Вскоре с помощью двух суковатых шестов он взобрался на дуб и на высоте четырех метров стал отпиливать двуручной пилой толстую ветвь, опасаясь, как бы ею не зацепило его самого и не сбросило на землю. Долго мучился с пилой на дереве. Наконец, тяжелая ветка треснула и благополучно упала на землю. Тут я почувствовал себя нужным помощником. Мы вдвоем стали распиливать дубовую рогулю на части. Ожесточенно, изо всех сил я дергал за ручку пилы. Кривое дерево зажимало распил. Отец одной рукой с помощью рычага поднимал хлыст, а другой хватался за ручку пилы. Неудачно поднес руку и поранился о дребезжащий конец пилы. Он всегда боялся появления крови. Долго стонал, матерился, с укором смотрел в мою сторону. Я снял валенок, оторвал кусок портянки, и мы замотали его руку. С поврежденной рукой он с «моей помощью» погрузил тяжелые дубовые бревна на сани. Ранним утром мы были уже дома.

Отец был человеком быстро увлекающимся и также быстро теряющим интерес к рутине. Мама не раз говорила:

– Если этот Сорока [так прозвали на нашей улице отца] к чему-нибудь прицепится, его танком не оторвешь!

Помню, после четвертого класса, который я окончил с похвальной грамотой, отец принес мне в награду старенькую гармошку. Я тут же воспылал желанием быстрее научиться играть на ней. Я не знал, что и у него зародилось такое же желание.

В нашей в деревне было немало гармонистов-«слухачей», у которых можно было учиться игре на гармошке. Но мне больше по душе были «музыки» соседних Крупеек с особо разудалой манерой исполнения. Я внимательно присматривался и прислушивался к ним, «наматывал на ус». А потом, уединившись, упорно пиликал на своем инструменте, пытаясь повторить полюбившиеся коленца.

Отец пригласил для моего обучения гармониста нашей деревни Мишу Берку. Тот приходил к нам домой несколько раз, показывал переборы. Отец стоял у меня за спиной, нетерпеливо смотрел и слушал, как я пытался их повторить. Если у меня сразу не получалось, он вырывал у меня гармошку и пытался на ней сам сыграть музыкальный фрагмент. Но слуха у него не было, с ритмом было еще хуже. И у него тоже ничего не выходило. Он озлобленно кидал гармошку. Она снова переходила в мои руки. При разучивании очередного наигрыша он снова хватался за клавиши, и опять у него не получалось. Тогда он решил: надо поменять наставника. Договорился с матросом своего пароходства,  гармонистом из соседней деревни Мохов Петром Афанасенко. С большой охотой в зимнее воскресенье мы с отцом бежали по заснеженной дороге «на занятия». Но и с новым «учителем» у него ничего не выходило. Зато я на лету схватывал «науку».

В конце концов, у отца пропало желание стать гармонистом. А я со временем им стал, научился играть на этом удивительном народном инструменте. Музицировал на взрослых посиделках, свадьбах, крестинах, проводах в армию. И, конечно, был «нужным человеком» в нашем деревенском клубе.

Забота отца о своих детях сводилась, прежде всего, к тому, чтобы каждый получил хорошее образование, достойную специальность. Свято помня завещание своего отца, он и сам всю жизнь стремился к этому.

Я уже учился на первом курсе в педагогическом институте, когда отец решил поступить на заочное отделение в Гомельский политехнический (прежде – речной) техникум. Два десятилетия прошло с тех пор, как он закончил семилетку. Школьные знания его порядком выветрились. Он очень волновался перед вступительными экзаменами, сутками напролет сидел и готовился к ним. Особенно неуверенно чувствовал себя перед экзаменом по русскому языку.

Среди поступавших в техникум было немало его коллег по пароходству, практиков без специального образования, молодых и солидного возраста. Один из них посоветовал отцу: «Пусть твой сын-студент вместо тебя пишет диктант». Но отец решил сам идти на экзамен. Тогда «советчик» протянул мне свой экзаменационный лист и попросил за него пойти на экзамен по русскому языку: у него самого все равно нет никаких шансов получить положительную оценку. Я не согласился, хотя очень хотелось хоть чем-нибудь помочь отцу во время диктанта. К счастью, он сам справился. И другие вступительные экзамены успешно сдал без посторонней помощи.

Через пять лет окончил техникум и стал дипломированным специалистом. Как он гордился, что все его сыновья получили высшее образование! И сам был доволен, что одолел техникум.

По всему было видно, что отец тосковал по речному флоту, особенно первые годы своей работы в колхозе. Позже признался, что при любой возможности тайком бегал на пристань, просил у былых коллег разрешения подержать в руках штурвал теплохода. Потом с годами его тоска ослабла.

Для незнакомых людей отец казался скуповатым человеком. Бестактно в присутствии гостей мог сказать жене: «Зачем столько сала режешь, кто его будет есть?» Зимой своей невестке делал замечание: «Зачем столько дров в печке сжигаешь? Думаешь, они легко даются?»

Ко всем таким странностям его поведения мы относились терпеливо, снисходительно, с пониманием. Никогда у него не было умысла обидеть человека. Не от скопидомства и жадности он такое говорил, а под влиянием рефлекторной привычки к экономии, закрепившейся годами скудных условий жизни.

Отец был человеком горячим, вспыльчивым. В запальчивости мог нагрубить, наговорить неприятностей. А потом, успокоившись, сожалел и каялся. Прямо и нелицеприятно высказывал свое мнение, не щадя чужого самолюбия. Это мешало ему наладить ровные дружеские отношения с людьми, создавало впечатление неуживчивого человека.

Но мы, его родные и близкие, знали его другим. Он был добр и заботлив, сентиментален и чувствителен. Часто со слезами вспоминал о своем погибшем отце. Не мог долго найти себя после смерти сына. Ослаб здоровьем, стал задумчивым.

Его черные курчавые волосы заметно поседели и поредели. Надолго главной его заботой стала установка памятника и уход за могилой сына. Свою нерастраченную любовь и заботу переключил на внуков. Готов был пожертвовать всем «для этих сиротиночек» – дочерей умершего сына. И помогал им всем, чем мог.

Вспоминаю, с какой неистовой любовью он относился к своему первому внуку, моему старшему сыну Володе. Частенько брал его с собой в поездки по колхозу. Усаживал  в коляску тяжелого мотоцикла «К-650» и с гордостью представлял внука всем встречным.

Однажды они с Володей приехали в центр колхоза. Отец остановился недалеко от колодца. Кто-то на время его отвлек. Возвращается к мотоциклу, а внука нигде нет. Брезентовая накидка коляски застегнута на все застежки. Он озабоченно забегал вокруг мотоцикла и колодца, обыскал все углы. Испугался от мысли, что мальчик мог упасть в колодец. Закричал, стал звать на помощь. И тогда из-под брезентовой накидки показался внук. Он умудрился застегнуть ее изнутри и спрятался в коляске. Дед не знал, что делать – или наказывать внука, или радоваться ему.

Были у деда с внуком и другие приключения. Один раз дед колол дрова, а Володя забрался на грушу и оттуда начал вести по нему «прицельный огонь» из рогатки маленькими уголками алюминиевой проволоки. Удары были несильные, но «пекучие». Оглянется дед вокруг, почешет-почешет спину после очередного удара и решает – это его укусила пчела. В огороде у нас стояли улья. Так продолжалось до тех пор, пока дед не получил очень сильный удар. Взвизгнув, он неуклюже подпрыгнул, быстро зачесал ушибленное место. Озорник на груше не удержался и громко засмеялся.

– Так вот откуда «пчелы»! – беззлобно закричал дед.

В нашем домашнем курином стаде был агрессивный петух. Гонялся за всеми прохожими, наскакивал на них и норовил клюнуть. Мама проходила мимо петуха всегда с опаской, с палкой в руке.

– Сколько ты будешь терпеть этого гада, отруби ему голову! – возмущалась мама.

Отец все не решался расправиться с агрессором. Вообще он не мог отсечь голову курице, заколоть домашнюю свинью. На эти дела всегда приглашали соседа. Но повод для расправы с «агрессором» пришел. Однажды петух клюнул внука в лоб. У того потекла кровь. При виде крови дед разъярился. Долго гонялся за петухом, поймал его и поднес к колодке. Петух ошалело выкручивался из рук. Отвернувшись в сторону, чтобы не видеть смерти, рубанул дед по птице и разрубил ее пополам. Не стало «бойца» во дворе.

В конце семидесятых родители переехали в Лоев. Отца перевели на новую работу. В начале семьдесят девятого его назначили заместителем председателя правления райпотребсоюза по строительству и техническому обслуживанию торговой сети. Он быстро освоился со своими новыми обязанностями. Занимался организацией строительства сельских магазинов, их ремонтом и реконструкцией, оснащением оборудованием. Бесконечные заботы и проблемы, как раньше в колхозе, только масштабы больше. В системе потребкооперации трудился до ухода на пенсию.

В марте восемьдесят четвертого ушел на заслуженный отдых. Но долго усидеть дома без дела не смог. Вскоре устроился во вневедомственную охрану. Вечером с нарочитой важностью надевал форму работника охраны и шел «на службу». Работал, пока хватало сил.

Последние три десятилетия отец с матерью жили в райцентре, в новом просторном доме. В том самом, который помогали строить для старшего сына, а оказалось – построили для себя. Часто с грустью вспоминали, в какой тесноте раньше жили всей семьей в родном селе, но как было весело и радостно. А теперь огромный дом, а жить в нем некому, тоскливо. Спасала близость семьи младшего сына. У него старики и коротали время.

Отец по-прежнему страстно был привязан к телевизору, ежедневно читал газеты, искал контакты с такими, как сам, ветеранами. В спорах с ними о жизни, о политике и проводил время. В каждый мой приезд пытался повернуть наш с ним разговор к проблемам «мирового масштаба». Настойчиво «выуживал» мое мнение о текущих событиях и острых фактах. Мне эти темы и на работе надоедали, но приходилось с ним терпеливо их обсуждать. В таких разговорах отец часто высказывал свою боль за развал великой страны, за ослабление ее международного авторитета, за потери в экономике и ухудшение условий жизни людей. Презрительно отзывался о людях, меняющих, как флюгеры, свои политические взгляды.

Сам он до последнего дня считал себя коммунистом, безгранично верил в правоту и жизненность идей социализма. Ему очень хотелось рассказать людям о своей судьбе и жизни своего поколения. На встречах с молодежью, журналистами нередко делился воспоминаниями. Как ребенок, радовался, если в «районке» публиковали его интервью. Собирал вырезки этих номеров газет. Страстно любил технику и не расставался с нею, с наслаждением ездил на автомобиле, мотоцикле, мотоблоке. В последний период – на скутере.

Стремился не доставлять лишних хлопот своим детям. После смерти матери до последних дней своих жил один в своем доме, решительно отказывался переезжать к сыну. Был жизнелюб, хотел жить, часто тревожил врачей поликлиники, требовал их внимания.

– Поверьте, очень хотелось бы посмотреть, как оно дальше будет на свете, – оправдывал отец свои тревоги о здоровье, когда подступал недуг.

Умер отец, не дожив трех недель до своих восьмидесяти семи лет. Мама родилась на три года раньше его. Но оба они прожили на земле одинаковый срок. Словно запрограммировали себя.

История рода продолжается

Внимательно всматриваюсь в листок с отцовского стола – наше «родовое древо». А из головы не выходят слова моего деда Алексея: «Дети должны получить хорошее образование. Искать свою судьбу им надо не только в трудах на земле».

 Ну, и как же выполняется потомками этот мудрый наказ человека, который находится у корней нашего фамильного древа?

С полным основанием можно утверждать: выполняется свято. Никто из представителей разных поколений нашей фамилии не покинул свою страну, не уехал за границу. Люди нашего рода живут на родной земле.

У всех наших «родичей» сохраняется неистребимое стремление к знаниям. Большинство из нас – люди с высшим образованием. Наши близкие и дальние родственники нашли свое призвание в разных сферах жизни. Среди нас – учителя, врачи, строители, государственные служащие, экономисты, журналисты, инженеры, работники сферы услуг.

А сколько представителей наших новых поколений готовится к жизни в детских садах, школах и вузах! Нет сомнения, что они станут достойными продолжателями дела своих предков, впишут новые страницы в общую семейную биографию.

Наше родовое дерево кроной обращено вверх, в будущее. История нашего рода продолжается.

Февраль-апрель 2011 г.

Минск

.