Тайник

Глава XXXVII

У Джулии было место, о котором знали немногие.

Под самой лестницей, у входа в подвал, за неприметной дверцей без ручки, скрывалось узкое подсобное помещение. Туда редко кто заходил — не из запрета, а из невнимания. Дом был велик, и подобные углы словно выпадали из памяти. Но для Джулии это место было важнее любой комнаты наверху.

Здесь стоял тяжёлый стол, изъеденный временем, заваленный книгами, узелками, аккуратно сложенными тряпицами и коробками. Здесь хранилось то, что она считала своим — пусть без права, но с убеждённостью. Эти вещи не были дорогими: пара серебряных ложек, старая брошь с мутным камнем, несколько лент, аккуратно завернутые письма, давно потерявшие смысл. Но трогать их было нельзя. Это была её территория, её тишина, её власть.

Главным же предметом был большой журнал в тёмном переплёте.

В нём Джулия вела записи — педантично, аккуратно, почти с наслаждением. Кто и чем занят, кому сколько платят, кто задержался, кто провинился. И рядом — цифры, едва заметные пометки. Монеты, которые она брала себе. Понемногу. С каждого. Она называла это возмещением — за нервный ущерб. За усталость. За то, что, по её мнению, весь дом держался на ней одной.

Она искренне верила: это справедливо.

Иногда, сидя здесь при свече, она представляла, как всё это заберёт с собой — не сейчас, не завтра, а когда-нибудь. Странная мысль, почти детская, но она цеплялась за неё. Как будто эти вещи могли пойти с ней дальше, туда, где уже не будет приказов и подчинённых.

Её детство было серым и холодным.

Она выросла в нищете — такой, где босые ноги на камнях были нормой, а обувь казалась роскошью. Джулия купила себе первые туфли уже почти взрослой, незадолго до замужества. В доме, где она росла, было слишком много детей. Братья и сёстры — шумные, злые, голодные. У неё отбирали еду. Били — не со зла, а потому что она была младше. Слабее.

Эту слабость она запомнила навсегда.

Братьев она ненавидела до сих пор. Не знала, живы ли они, и знать не хотела. С двумя сёстрами поддерживала редкую связь — сухую, натянутую, сквозь зубы и фальшивые улыбки. Прошлое не отпускало её, оно жило в ней, превратившись в жадность, в подозрительность, в вечный страх быть снова оттеснённой в угол.

Когда жизнь наладилась — замужество, работа, положение, — что-то внутри неё так и не изменилось. Она больше не была бедной девочкой, но осталась той же, кто всегда ждёт удара.

И потому, держа в руках письмо, предназначенное не ей, Джулия чувствовала не стыд, а удовлетворение.

В тусклом свете свечи её лицо казалось ещё строже: острые черты, плотно приглаженные чёрные волосы, тонкие губы, сжатые в решительную линию. Она читала медленно, вчитываясь в каждое слово, будто примеряя чужие чувства к собственной жизни.

— Нет, — тихо сказала она, закрывая письмо. — Этому не бывать.

И где-то глубоко внутри она была уверена: она поступает правильно.