Глава 2. Сырость
День, день, день… и снова день. Агх.
Изольда чувствовала, как холод постепенно впитывается в кости, разъедая остатки тепла. Стены темницы были сырыми и липкими; с них капала вода, оставляя на одежде мокрые пятна. Каждый вдох давался с трудом — влажный воздух будто тянул в себя лёгкие.
Тени на стенах казались живыми. В одном из таких движений вдруг показалась фигура палача — тяжёлые шаги отдавались в сырой каменной пустоте.
— Еда.
— Что?.. — голос Изольды дрожал.
Палач не раздумывая бросил к ней кусок хлеба. Его тень на стене колыхалась, словно гигантская лапа, наблюдавшая за каждым движением. Затем он ушёл, оставив только влажный воздух и ощущение чужого контроля.
Изо решила поесть так как была голодна, а голодная смерть не вкусная.
После часа сна Ведьма просыпается, слышны шорохи у сырой тьмы, там никого нет..
Когда возле нее проходят люди они окидывают ее презрительным взглядом а дети плачут
Морвен это огарчает, она не хочет быть в их глазах монстром.
В тьме она видела движения, которых не было, шорохи, что скользили по стенам, как живые. Каждый взгляд сквозь решётку заставлял сердце сжиматься — она боялась, что уже стала монстром в глазах других.
В воздухе пахло сыростью и плесенью. Стены казались не просто мокрыми, а живыми: капли воды стучали по камню словно пальцы, постукивая в такт её тревожному сердцу. Изольда ощутила, как прохладная слизь впитывается в кожу, словно сама темница пыталась её поглотить.
В темноте что-то шевельнулось. Она моргнула, пытаясь увидеть, кто там, но никого не было. Шорох повторился — тихий, скользящий, как дыхание змеи. Сердце бешено забилось, и она поняла, что её разум начал играть с ней злую шутку.
— Кто там? — выдохнула Изольда, но звук её голоса затерялся в сырой пустоте.
Дни сливались друг с другом. Каждый шаг по холодному полу казался подвигом, каждый вдох — борьбой. Она пыталась запомнить, как выглядело солнце, но воспоминания исчезали, как дым, растворяясь в сырости. Иногда ей казалось, что стены двигаются, будто их дыхание смешивается с её собственным.
Когда мимо проходили заключённые, их взгляды были полны презрения. Дети плакали, а взрослые шептали, кидая косые взгляды на Изольду. Она чувствовала, как холодная рука стыда сжимает её сердце: она не хотела быть монстром в их глазах.
фигурами, а одиночество — живым существом, которое шепчет её имя в ночи.
— Изольда… — прошептала тьма. — Не уйдёшь…
Она вздрогнула, но никто не стоял рядом. Или стоял? Шорохи повторялись, и теперь в них было что-то знакомое, будто стены напоминали ей собственное дыхание. Первые признаки безумия появились, едва заметные: она начала разговаривать сама с собой, отвечать шёпотам и искать глазами того, кого нет.
Темница всё глубже погружала её в мрак, а холод и сырость медленно разъедали остатки её разума.
На следующий день, или, может, через час — время теряло смысл — Изольда заметила, что хлеб, который ей бросил палач, исчез почти мгновенно. Но ощущение голода не утихало. Оно было глубоким, как тьма вокруг неё. И с каждым днём казалось, что не только тело, но и разум подчиняется темнице: шорохи становятся голосами, тени —
