Глава 2. Встреча

I

Я нимало не удивился тому, что на перроне меня никто не встретил. Ответного письма я не отправил — к чему слова, когда друг мой молил о присутствии столь отчаянно. Александр попросту не ведал о том, что я уже здесь, ступаю по земле его предков.

Покинув убогое здание вокзала, я поднял глаза к горизонту — и остановился как вкопанный. Там, на дальнем холме, что темнел вековым еловым лесом, угадывалось оно. Родовое поместье Вальденштейн.

Поместье было всё ещё слишком далеко, чтобы разглядеть очертания фасада, окон или подробную форму башни — отсюда, с подножия, оно казалось лишь неровным зубцом на гребне холма, случайным изломом скалы, поросшей лесом. Но что-то в этом силуэте, в этой тёмной зазубрине на фоне бледного неба заставило моё сердце на миг сжаться.

Александр в своих письмах часто упоминал о величии родового гнезда, о его суровой, но завораживающей красоте. Признаться, я всегда полагал эти слова преувеличением, свойственным влюблённому в свой род аристократу. Но сейчас, глядя на этот тёмный силуэт, нависший над лесами, я вдруг понял: даже на расстоянии, даже не видя деталей, чувствуется, что это не просто дом. Это имение Вальденштейн.

Оно словно притягивало взгляд — и предупреждало о чём-то зловещем. Меня переполняли разные чувства, но сильнее всего было нетерпение: мне не терпелось предстать перед старым другом и узнать наконец, что же с ним стряслось.

II

Едва я ступил на путь, ведущий к имению, — узкую дорогу, что ныряла в густой чёрный лес, подобный сумрачным лесам Шварцвальда, — как меня окутал страх.

Это был не тот привычный трепет, что испытываешь, оказавшись в незнакомом месте тёплым вечером. Нет. Меня накрыло животным, первородным ужасом, каким, должно быть, дрожит лань, чувствуя дыхание хищника у самого горла. Страх этот не имел источника — он сочился из самой земли, из-под корней вековых елей, из сырого, тяжёлого воздуха, что стоял меж стволов неподвижной стеной. Я попытался совладать с собой — тщетно.

Вскоре мне начал слышаться шёпот. Он исходил отовсюду сразу: из густых зарослей папоротника у обочины, из-за широких стволов, что высились надо мной. Даже сверху, с низко нависших ветвей, где, как мне чудилось, кто-то сидел, сгорбившись, и наблюдал за моими действиями. Я вскидывал голову, но видел лишь переплетение сучьев, чёрных на фоне темнеющего неба. Пусто. Но шёпот не утихал.

Язык, на котором говорили голоса, был мне понятен. Я различал знакомые звуки, обрывки слов, интонации… Но сами слова оставались неуловимы. Словно сотни глоток шептали разом, обгоняя друг друга, наслаиваясь, переплетаясь в дикую, бессмысленную симфонию. Смысл ускользал, оставляя лишь чувство, что говорят обо мне.

Сердце моё забилось где-то у самого горла, тяжёлыми, неровными толчками. Шаг мой ускорился сам собой, почти переходя в бег. Я оглядывался каждую секунду, ловя краем глаза тени, что шарахались прочь при моём движении. Лес жил своей, чужой, враждебной жизнью.

В какой-то миг меня осенило жуткое подозрение: а туда ли я иду? Правильную ли дорогу выбрал? Я опустил взгляд под ноги и с ужасом осознал, что давно уже сошёл с пути. Ноги мои ступали по мху, по сухим, ломающимся с хрустом сучьям, меж стволов, что теснили меня со всех сторон. Я заблудился в собственном страхе.

Голова закружилась. Лес качнулся перед глазами — или это я сам покачнулся, теряя равновесие. Мгновения, минуты, быть может, часы — я потерял счёт времени. Осталось только биение сердца и этот проклятый шёпот, что, казалось, уже звучал у меня в висках, внутри черепа.

Но потом, в одночасье, я поднял глаза. Лес расступился. Всепоглощающий страх, что минуту ранее окутал мой разум, отступил — ныне я чувствовал лишь величественный трепет. Передо мной, во всей своей пугающей, монументальной красоте, предстало оно. Семейное поместье Вальденштейн.

III

Трёхэтажный каменный особняк — или, вернее сказать, небольшой замок в строгом викторианском стиле, чьи пропорции, однако, казались странно искажёнными, будто зодчий был безумен. Серый камень его стен, тронутый лишайниками и тёмными, точно запёкшаяся кровь, разводами сырости, дышал холодом веков. Казалось, само время выточило эти стены, придав им облик, что внушал трепет ещё до того, как разум успевал осознать увиденное.

В левом крыле, нарушая всякую симметрию, вздымалась к небу массивная замковая башня. Она была непропорционально велика для этого здания — мрачная, круглая громада, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Узкие бойницы, похожие на прищуренные веки, опоясывали её на разных уровнях, а на самой вершине, под острым шпилем, застыла каменная горгулья. Я не мог разглядеть её черты в сумерках, но чувствовал — она смотрит вниз, на меня, на порог этого места. Смотрит и ждёт.Но самое жуткое открытие ждало меня, когда взгляд мой опустился ниже, на окна первого этажа.

Огромные, стрельчатые, они не столько пропускали свет, сколько рассказывали историю. Историю семьи фон Вальденштейн. На одном из них, в багровых и золотых тонах, застыла сцена рыцарского турнира — победитель в латах пронзал мечом поверженного врага. На другом, выполненном в мрачных синих и зелёных оттенках, проступало лицо женщины с длинными распущенными золотистыми волосами и изумрудными глазами, полными такой нечеловеческой тоски, что у меня перехватило дыхание. Далее следовали сцены охоты, пира, венчания… Но чем ближе к башне, тем темнее становились краски.

Последнее окно, почти примыкавшее к башенной стене, было составлено из свинцово-серых и чёрных стёкол, и на нём угадывалась фигура той же женщины. А за её спиной стояло рогатое существо с когтистыми лапами— подобно горгулье, оно управляло её рукой, и она пронзала кинжалом сердце барона фон Вальденштейна. А в углу, на этом же окне, был рисунок, где это существо улетает на крыльях, держа в лапах ту самую женщину.

Стёкла кое-где были треснуты, свинцовые переплёты покосились, и от этого лица на витражах казались искажёнными, кривыми, словно корчились в немом страдании. Мне почудилось — или на миг мне действительно привиделось — что женские глаза на синем витраже скользнули в мою сторону, проводили меня, пока я стоял, не в силах отвести взгляда.

Дом молчал. Ни единого огонька не горело в этих сказочно-жутких окнах. Только горгулья на башне, казалось, чуть наклонила каменную голову, впуская меня в свои владения.

Едва я переступил за ворота, что отделяли мир от владений Вальденштейна, как вдруг сердце моё поразила тоска.

Она не нахлынула постепенно, нет. Она обрушилась разом, точно вся тяжесть этого проклятого места легла мне на плечи. Тоска была настолько осязаемой, что я мог бы, кажется, коснуться её рукой — она сгустилась вокруг меня незримым, липким туманом, проникала в лёгкие с каждым вздохом, смешиваясь с кровью. Ощущение жизни покинуло меня. Я словно перестал существовать.

Из моих глаз покатились слёзы. Я не мог понять их причины — в доме всё ещё никто не встретил меня, я не видел ни страданий, ни смерти, ни даже живого человека. Но слёзы лились сами, и мне хотелось плакать навзрыд, упасть на колени и биться головой о сырые камни двора. Тоска росла с каждой секундой, нарастала, точно чудовищная опухоль в груди, вытесняя собой все остальные чувства. Боль и скорбь окутали меня посмертным саваном.

Я почувствовал запах. Сначала он был едва уловим — нечто кислое, приторное, оседающее на языке неприятным металлическим привкусом. Но с каждым мгновением, с каждым моим неверным шагом по направлению к дверям, он становился всё гуще, всё невыносимее. Это был запах болезни. Тяжёлой, застарелой, безнадёжной болезни, какой пахнет в палатах для умирающих, где уже не помогают никакие лекарства и только ждут, когда страдания наконец прекратятся.

Запах пота — едкого, кислого, пропитавшего, должно быть, каждую подушку, каждую простыню в этом доме. Запах, перемешанный с призрачным звуком болезненного кашля, что, казалось, доносился отовсюду сразу: из приоткрытых окон, из-за тяжёлых дубовых дверей, из подземелья, что зияло где-то под моими ногами. Кашель этот бил в ноздри сильнее самого запаха.

Тело моё ослабло. С каждой секундой слабость нарастала, разливаясь по мышцам тяжёлой усталостью. Я чувствовал, как силы покидают меня, словно и впрямь подхватил эту неведомую болезнь, что точила обитателей Вальденштейна. Лоб покрылся липкой испариной, дыхание сделалось прерывистым и хриплым. Где-то в груди зародился противный, щекочущий зуд, грозящий перерасти в кашель — в тот самый кашель, что мерещился мне из каждого угла.

Мои ноги подкосились. Я опёрся рукой о холодный, влажный камень стены, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги — чёрные, багровые, золотистые, точно осколки тех самых витражей, что глядели на меня пустыми глазницами окон. Я стоял так, ловя ртом воздух, чувствуя, как тоска, боль и этот проклятый запах пожирают меня заживо.

И в этой полуобморочной тьме, в этом забытьи между жизнью и смертью, мне почудилось, что тяжёлые двери распахнулись. Я упал на колени, и последнее, что помню, — как некий силуэт приблизился ко мне.