Глава 2: Уголь на простынях

Весь остаток дня после встречи в саду Лия провела в состоянии странного оцепенения. Она сидела на своей кровати, подтянув колени к подбородку, а перед ней лежал блокнот Элиаса. Он казался чем-то инопланетным в её идеально чистой комнате. От него исходил слабый запах кедрового дерева и графита — запахи, которых не должно было существовать в «Белой тишине».

Она знала, что должна была отдать его Саре. Любой предмет, не прошедший санитарную обработку, считался угрозой. Но её пальцы, всё еще испачканные серыми пятнами угля, отказывались выпускать находку.

Лия медленно перевернула страницу.

Внутри был целый мир. Но не тот яркий и солнечный мир, который рисовали на плакатах в холле клиники. На страницах Элиаса «Белая тишина» превращалась в готический замок. Медсестры были изображены как безликие тени с иглами вместо пальцев, а пациенты — как хрупкие стеклянные фигурки, подвешенные на тонких нитях капельниц.

Один рисунок заставил её дыхание замереть. Это была она. Та самая «фарфоровая Лия», но на этот раз Элиас нарисовал её стоящей перед огромной железной дверью. В руках она держала связку ключей, которые таяли, превращаясь в капли воды.

— Ты видишь меня такой? — прошептала она в пустоту палаты.

В дверь постучали. Лия молниеносно сунула блокнот под подушку и схватила первую попавшуюся книгу с тумбочки.

Вошел доктор Арнольд. Он был воплощением стерильности: идеально выглаженный халат, очки в тонкой оправе и голос, который всегда звучал так, будто он читает некролог, даже если говорил о погоде.

— Лия, показатели твоего монитора сегодня утром вызвали у нас беспокойство, — он остановился у изножья кровати, не подходя слишком близко. — Пульс сто десять в состоянии покоя. Это недопустимо для твоих сосудов. Расскажи мне, что произошло в саду?

Лия почувствовала, как сердце снова начало разгоняться. Писк монитора на груди стал чуть чаще. — Ничего особенного, доктор. Просто… испугалась новенького. Он вел себя странно. — Пациент 405, Элиас, — Арнольд вздохнул и сделал пометку в планшете. — Сложный случай. Не только физически, но и дисциплинарно. У него терминальная стадия, но он ведет себя так, будто правила физики и медицины на него не распространяются. Я настоятельно рекомендую тебе держаться от него подальше. Твоя система слишком хрупкая для его… энергии.

«Твоя система хрупкая». Лия слышала это тысячи раз. Ей казалось, что она не человек, а сложный механизм, который боятся сломать.

Когда Арнольд ушел, Лия долго смотрела в окно. Наступили сумерки. Синяя полоса ночного освещения в коридоре зажглась, отбрасывая на пол длинные, холодные тени.

Она не могла ждать до завтра. Ей нужно было вернуть блокнот. И, честно говоря, ей нужно было снова увидеть эти стальные глаза, которые смотрели на неё не как на «пациентку №402», а как на что-то живое.

В одиннадцать вечера, когда обход закончился, Лия надела свой кардиган. Она знала график охраны. Каждые пятнадцать минут санитар проходит по главному коридору. У неё было ровно три минуты, чтобы добраться до палаты №405.

Она вышла в коридор. Сердце колотилось в горле. Каждый шаг казался громом. Раз. Два. Три. Четыре… Она снова начала считать плитки, но тут же оборвала себя. «Не считай шаги», — сказал он.

Она дошла до двери с цифрами «405». Дверь была приоткрыта — в блоке изоляции их никогда не закрывали плотно, чтобы дежурный мог слышать каждый кашель. Лия заглянула внутрь.

Палата Элиаса была погружена в полумрак. Единственным источником света был экран монитора, отображающий его жизненные показатели. Кривая пульса была неровной, дерганой — совсем как его рисунки.

Элиас лежал на кровати, закинув руки за голову. Он не спал. — Я знал, что ты придешь, — сказал он, не поворачивая головы. — Законопослушные девочки всегда возвращают чужие вещи. Это часть их кодекса чести.

Лия вошла в комнату, стараясь не задеть штатив с капельницей. — Ты оставил это. Я не хотела, чтобы Сара его нашла. Она бы его сожгла в дезинфекторе. — Пусть бы жгла, — он наконец повернулся к ней. — Там нет ничего, чего бы не было у меня в голове. Но спасибо.

Лия протянула блокнот. Элиас приподнялся, и в этот момент его футболка задралась. Лия вскрикнула, прижав ладонь к губам. Его грудь и плечи были покрыты не только датчиками, но и татуировками. Это были черные, густые линии, которые переплетались с синяками от бесконечных инъекций.

— Нравится? — он горько усмехнулся. — Это моя карта. Каждый рисунок — это день, когда я чувствовал себя живым. Когда мне было плевать на врачей. — Тебе нельзя было их делать… — прошептала Лия. — Инфекция… кровотечение… — Лия, мне нельзя даже громко смеяться, — он перебил её, забирая блокнот. Его пальцы на секунду коснулись её руки.

Это было короткое, почти случайное прикосновение. Но для Лии оно стало ударом тока. Она отдернула руку, её монитор зашелся в бешеном крике. Красный свет озарил всю палату.

— Черт! — Элиас вскочил с кровати. — Уходи! Сейчас прибегут!

Лия стояла как вкопанная. То место на руке, где он её коснулся, горело, словно там остался клеймо. Она видела, как в конце коридора зажегся яркий свет и послышались крики санитаров.

— Беги через технический балкон! — Элиас схватил её за плечи и легонько толкнул в сторону боковой двери. — Быстро!

Лия выскочила в холодный ночной воздух балкона за секунду до того, как в палату Элиаса ворвались врачи. Она стояла в тени, прижавшись спиной к бетонной стене, и слушала, как за дверью кричат на него, как он огрызается в ответ.

Она посмотрела на свою ладонь. Там, на белой коже, осталось маленькое черное пятнышко угля из его блокнота. Она поднесла руку к лицу и вдохнула запах. Запах графита и бунта.

В ту ночь Лия впервые не считала плитки по пути назад. Она поняла одну страшную вещь: один метр между ними — это не защита. Это пытка. И она готова была сгореть в этом пламени, лишь бы еще раз увидеть, как он улыбается своей обреченной улыбкой.

В её палате на подушке осталось серое пятно. Уголь на простынях. След человека, к которому ей запрещено было даже приближаться.