Глава 3. Солнечные нити и пыльные слезы

На следующий день жизнь в подвале потекла по строгому распорядку. Торн, как и обещал, заколотил «Маленькую дверь» тяжелой щепой и придвинул к ней старый ржавый болт. Теперь путь в гостиную был закрыт.

— Стираем сегодня, — скомандовала Села. Она достала «кадушку» — половинку пластикового колпачка от дезодоранта. — Вода теплая, я набрала её из капли, что стекала с трубы. Лия, бери полотенца.

Для Лии «полотенца» были кусочками тончайшего батиста, отрезанными от старого носового платка. Стирать их было тяжело: вода в колпачке казалась плотной и тяжелой, а пена от крошечного обломка мыла лезла в нос. После стирки Лия отправилась к «солнечному углу».

Это было единственное место в подвале, куда через узкую щель в фундаменте проникал тонкий, как игла, луч настоящего солнца. Папа натянул там целую паутину веревок из распущенной шелковой нити. Лия аккуратно развешивала мокрое белье, жмурясь от яркого света. Прямо над её головой, за слоем досок и паркета, был мир Дани. Но сегодня там было необычно тихо.

А наверху Даня сидел в своем кресле, не шевелясь. Его овсяное печенье так и лежало на полу, нетронутое. Даже Буран, поняв, что добыча не придет, лениво перебрался на солнечный подоконник и теперь вылизывал лапу, изредка поглядывая на запертую щель у шкафа.

— Они ушли, — прошептал Даня. Его голос дрогнул. — Я их напугал. Я слишком большой для них.

Он чувствовал себя виноватым. Ему казалось, что его «подарок» стал для них угрозой. Он подошел к шкафу, медленно наклонился, превозмогая колющую боль в груди, и забрал печенье. Бусину он оставил, но она больше не сияла — солнце ушло в другую сторону, и камень стал тусклым, как обычное стекло.

Бабушка зашла в комнату, неся горькое лекарство в маленькой чашке.

— О, печенье поднял? Вот и молодец, — она погладила его по голове. — Видишь, никакой домовой не пришел. Фантазии это всё, Данечка. Нужно жить в реальности.

Мальчик ничего не ответил. Он выпил лекарство, которое на вкус было как полынь, и лег на кровать, отвернувшись к стене. Ему казалось, что мир снова стал огромным, холодным и совершенно пустым.

Внизу, под его кроватью, Лия развешивала последнюю наволочку. Она слышала каждый его вздох. Сквозь щели в потолке просыпалась крошечная пылинка — она медленно кружилась в луче света и упала Лии прямо на ладонь. Девочка посмотрела вверх. Она знала, что Даня плачет. Его печаль была такой тяжелой, что, казалось, она просачивается сквозь доски пола.

— Мама, — шепнула Лия, вернувшись к тазу. — А если Великан решит, что нас нет? Он ведь расстроится?

— Великаны быстро забывают, Лия, — грустно ответила Села, выжимая рубашку Торна. — Их мир слишком велик, чтобы долго помнить о нас. Им важнее их машины, их работа и их болезни. Нам лучше, если он забудет. Забвение — это наша безопасность.

Но Лия не хотела безопасности такой ценой. Она видела ту синюю бусину через щель. Она знала, что это был не просто камень. Это была протянутая рука. И теперь эта рука бессильно упала.

Вечером Торн вернулся с чердака. Он был весь в паутине, злой и уставший.

— Там крысы, — коротко бросил он. — Огромные, злые. Путь через чердак закрыт. Мы заперты в подвале, пока Буран не уйдет из гостиной.

Семья оказалась в ловушке. Запасов еды оставалось на три дня. А наверху Даня окончательно перестал смотреть на «Маленькую дверь», погружаясь в свою тихую, болезненную апатию.