Глава 4. Путь по шипам к солнцу

Утро выдалось туманным. Папа Торн ушел на разведку к дальним трубам, а мама Села была занята починкой старого шерстяного одеяла. Лия знала: другого шанса не будет. Она прокралась к вентиляционному отверстию, которое выходило на улицу, в сад.

Для маленькой девочки сад был непроходимыми джунглями. Трава — выше головы, роса — как ледяные пушечные ядра, готовые сбить с ног. Но прямо перед ней возвышался ствол старой чайной розы. Его колючки были для Лии как ступени гигантской, опасной лестницы.

Она обвязала вокруг талии ту самую ярко-красную ниточку, которую приметила вчера, а в маленькую сумку из кусочка кожи положила две перламутровые пуговицы, которые папа нашел в щели паркета еще до её рождения. Это было сокровище их семьи.

— Только бы не сорваться, — шептала она, вонзая маленькие пальцы в шершавую кору розы.

Подъем занял вечность. Каждый шип был острым, как пика. Лия карабкалась вверх, чувствуя, как ветер раскачивает стебель. На полпути она замерла: мимо, с гулом вертолета, пронеслась огромная шмель-матка. Лия вжалась в лист, молясь, чтобы её не заметили. Наконец, она достигла уровня подоконника.

Даня лежал в кровати, глядя в потолок. Окно было приоткрыто на крохотную щель — бабушка проветривала комнату. Мальчик выглядел совсем прозрачным. Он не заметил, как на подоконник, тяжело дыша, вскарабкалась крошечная фигурка в коричневом платье.

Лия подошла к самому краю рамы. Она видела его огромное ухо, лежащее на подушке. Для неё оно было как мягкий кожаный холм.

— Эй… — пискнула она, но голос утонул в шуме ветра.

Тогда она размотала свою красную нить. Один конец она привязала к ручке окна, а с другим, зажав в руках пуговицы, спрыгнула прямо на подушку, рядом с его лицом. Это было похоже на прыжок в мягкое белое облако.

Даня вздрогнул. Он почувствовал легкое шевеление ткани. Он медленно повернул голову и замер, боясь моргнуть. На его подушке, всего в паре сантиметров от его носа, стояла Лия.

Она не убежала. Она подошла ближе, дрожащими руками достала перламутровые пуговицы и положила их прямо ему на мочку уха. Они засияли на солнце, как маленькие радуги. Затем она протянула ему кончик красной нити.

— Мы… здесь, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Не плачь, Великан. Мы просто боимся кота.

Даня не пошевелился, чтобы не спугнуть её. Но его глаза вдруг наполнились светом. Он медленно, очень осторожно вытянул мизинец и едва коснулся края платья Лии. Для него это было касание лепестка, для неё — теплое прикосновение горы.

— Ты вернулась… — выдохнул он. Его дыхание обдало Лию теплым ветром, пахнущим мятой. — Спасибо за серьги… они прекрасны.

В этот момент в коридоре послышались тяжелые шаги бабушки и ворчливое мяуканье Бурана. Кот почуял чужого. Он бежал к комнате, предвкушая реванш.

— Уходи! — испуганно прошептал Даня. — Кот идет! Быстрее!

Лия схватилась за красную нить, как за спасательный канат, и бросилась назад к окну. Она успела перепрыгнуть на ветку розы в ту самую секунду, когда Буран ворвался в комнату и с рычанием прыгнул на кровать, вонзая когти в то место, где только что стояла девочка.

Бабушка вошла следом, всплеснув руками:

— Буран, паршивец! Совсем с ума сошел, на ребенка прыгаешь! Данечка, ты как?

Даня прикрыл ухо рукой, пряча пуговицы, и крепко сжал в кулаке красную ниточку, уходящую за окно.

— Я в порядке, бабушка, — он впервые за неделю улыбнулся по-настоящему. — Просто… ветер принес мне весточку.

Лия, сползая по стеблю розы вниз, слышала его голос. Её сердце колотилось, как сумасшедшее. Она знала, что папа устроит ей грандиозный нагоняй за пуговицы и за выход на улицу. Но она также знала: теперь между подвалом и комнатой протянута невидимая, но крепкая нить. И Даня больше не одинок.