Глава XVII. Там, где течёт река

Днепр был спокоен. 

Широкий, тёмный, он нёс свои воды медленно, как будто знал больше, чем люди, и не спешил делиться этим знанием.

 День ложился на реку мягко, размывая границы между небом и землёй. Мирослав сидел за кручей. 

Там, где не видно дороги. Там, где ветер говорит тише. Там, где можно не дышать в такт чужим приказам. Он ускакал из Киева, не разбирая троп.

 Стены терема давили на плечи сильнее, чем кольчуга. Смех дружинников обжигал, а взгляд Ярослава —длинный, тревожный, — резал по живому.

 Конь пасся рядом, изредка фыркая и тревожно прядая ушами, чувствуя горечь хозяина. А Мирослав сидел, упершись локтями в колени, и смотрел вперёд.

 На воду. 

Но что он видел. 

В глазах застыл момент разлуки. 

Подумал о дороге.

 О пыли южных трактов. 

О сухом ветре степи, который высушит слезы, если они посмеют пролиться. 

О том, что уезжает — и, может быть, не вернётся. А если вернётся — то другим. Остывшим. Пустым. 

Но больше всего… он думал о нём. О Ярославе.

 Вспоминал, как горели его глаза в саду — не стратью. 

Человеческой мукой.

 О том, как Ярослав стоит — прямо, не шелохнувшись, когда воевода объявляет приказ о «проверке границ». 

Спокойно. Будто сердце его не рвётся в клочья. Мирослав сжал ладони так, что ногти впились в кожу. Невыносимо. Невыносимо знать, что этот же человек может быть рядом — без брони, без титула. 

Тихо.

 Иногда совсем близко. 

Когда можно коснуться виска, убрать прядь волос, почувствовать, как дрожит тело. По-настоящему.

 А впереди — только стремя и сталь. Только чужие лица. И приказ, который пахнет не защитой границ, а изгнанием.

 Мирослав закрыл глаза. Шум воды заполнил всё нутро. 

Ему хотелось кричать. 

Сорвать голос.

 Броситься в эту холодную глубь, чтобы только не чувствовать, как любовь выжигает крупицы надежды. 

— Ярослав… — прошептал он в пустоту. Имя утонуло в шелесте камыша.

 Где-то далеко послышался стук копыт. 

Сначала — слабый.

 Потом — быстрее.

 Резче. 

Как ветер, что несётся по степи. Мирослав не обернулся. Он уже знал. Слишком хорошо знал.

 Конь остановился резко. Песок хрустнул под копытами. 

Шаги. 

Быстрые

. И вдруг — тишина. 

Ярослав стоял позади. Несколько мгновений. Просто смотрел. На его спину. На светлые волосы, растрёпанные злым речным ветром. 

На плечи, которые он знал наизусть — и в тяжёлой броне, и в предутренней наготе. 

И в груди что-то сжалось так сильно… 

Стало больно дышать.

 Воздух Днепра, влажный и холодный, застревал в горле комом.

 Ярослав чувствовал, как дрожат его собственные пальцы. 

Тяжёлое, рваное дыхание обжигало губы.

 Ему хотелось закричать на эту реку, на этот город, на отца-князя. 

Ему хотелось совершить святотатство: украсть этого воина у всего мира.

 Спрятать. 

Запереть в самом потаённом покое терема.

 Оставить себе — как единственную правду среди тысяч политических интриг и лживых клятв. 

В голове билась одна дикая, невозможная мысль. 

Неотпущу. 

Пусть всё рушится. 

Пусть горят границы. 

Только быть с ним. 

Но он молчал.

 Только смотрел, как вветер играл волосами Мирослава. Самый беззащитный, самый родной. 

Он подошёл.

 Медленно. 

Как будто боялся спугнуть видение, которое вот-вот растворится. 

Сел позади. 

Совсем близко. Т

ак, что почувствовал жар, исходящий от тела Мирослава. 

Не сказал ни слова. 

Не нужно было.

 Слова — это для бояр. 

Слова — это для летописей. 

А здесь была только голая, кровоточащая тишина. 

Просто обнял. 

Сразу. 

Крепко. Д

о хруста в костях. 

Уткнулся лицом в изгиб шеи, вдыхая запах полыни, пота и отчаяния. 

Так, будто держал не человека — а саму свою душу, которую сегодня же вырвут из груди и бросят на растерзание степнякам.

 Ярослав закрыл глаза, и в этом объятии была вся его невысказанная мольба. Весь его страх. И вся его любовь, которая в этот миг была тяжелее и драгоценнее, чем золотой венец на его голове. 

Мирослав вздрогнул. 

Не от страха — от того, как этот жаркий, родной плен сковал его тело.

 Первый вдох был судорожным, рваным. Словно лёгкие, привыкшие к холодному речному воздуху, вдруг опалило огнём.

 Он не обернулся.

 Не мог.

 Боялся, что если увидит сейчас глаза Ярослава, то не найдёт в себе сил вскочить в седло. Что эта стальная воля, которую он ковал годами, рассыплется в прах.

 Мирослав просто замер, вжавшись затылком в плечо за спиной.

 Руки Ярослава на его груди — тяжёлые, властные и одновременно отчаянные — казались сейчас единственной опорой во всём мире.

 Он накрыл ладони княжича своими. 

Сжал их. 

Почувствовал каждую мозоль от меча на его пальцах.

 Каждый удар его сердца, бьющийся прямо в его лопатки. 

Внутри всё выло. 

Это не было просто объятие. 

Это было безмолвное признание.

 Я здесь. 

Я твой. 

Мирослав прикрыл глаза. На мгновение он позволил себе эту слабость — просто быть любимым. 

Не воином. 

Не дозорным. 

Не изгнанником. 

Он почувствовал, как Ярослав уткнулся лбом в его шею, и это прикосновение обожгло сильнее калёного железа. 

— Ярослав… — шепот сорвался с губ почти беззвучно. 

Тишина Днепра вдруг стала невыносимо громкой. 

В этом прикосновении было всё. 

Горечь разлуки. 

Клятва вернуться. 

И та страшная, запретная нежность, которую они крали у судьбы по капле. 

Мирослав не шевелился. 

Он хотел запечатать этот миг в памяти. Чтобы там, в холодной степи, под чужими звёздами, у него было это воспоминание. Тяжесть рук Ярослава. Тепло его дыхания на коже. Это было его единственное оружие против одиночества. Его единственная броня.

 Тишина над Днепром стала такой плотной, что казалось — протяни руку, и коснешься её, как холодного шелка.

 Ярослав не разжимал рук. 

Напротив, он сцепил пальцы еще крепче, словно пытался вплавиться в Мирослава. Передать ему свою силу.

 Свою жизнь, чтобы тот выжил там, на юге. 

Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало шею воина.

 — Не оборачивайся, — хрипло прошептал Ярослав. Голос его, обычно властный и ровный, сейчас треснул, как лед под копытами. 

— Если увижу твои глаза… сам коня твоего пристрелю, лишь бы не пустить.

 Мирослав горько усмехнулся, прижимая ладони Ярослава к своей груди, туда, где бешено колотилось сердце. 

— Тогда и мой черед придет твоего коня в конюшне запереть, княжич. Ибо как мне уехать, когда ты — всё, что у меня есть? Они замолчали. Эти минуты были дороже золотой казны Киева.

 Ярослав чуть отстранился, но лишь для того, чтобы развернуть Мирослава к себе. Ярослав взял лицо Мирослава в свои ладони. Грубые, привыкшие к мечу пальцы коснулись щеки с такой нежностью, будто перед ним была хрупкая святыня, а не закаленный в боях дружинник. 

— Послушай меня, — Ярослав смотрел прямо в зрачки, в которых отражался он сам. — Степь хитра. Степь не прощает. Но ты… ты вернись. Не ради славы. Не ради границ. Ради того, чтобы я снова мог дышать. Он замолчал, сглотнув ком. — Без тебя здесь будет не Киев. Здесь будет могила. Для меня.

 Мирослав перехватил его запястья. Его взгляд, обычно ясный и твердый, сейчас подернулся влажной дымкой, которую он так тщательно скрывал от мира.

 — Я вернусь. Пусть все ветры степные против меня восстанут, я прогрызу дорогу назад. К тебе.

 Ярослав медленно приклонил свою голову к его лбу. 

Они замерли, деля один воздух на двоих. 

Это было сильнее поцелуя. 

Сильнее любой клятвы на кресте. 

Это было единение душ перед лицом долгой тьмы.

 — Возьми, — Ярослав отстранился и коротким, резким движением сорвал со своей шеи кожаный шнурок. На нем тускло блеснуло серебряное кольцо — его личное, с княжьим знаком. — Носи у сердца. Пусть греет, когда станет совсем холодно. 

Мирослав принял дар, чувствуя, как металл еще хранит тепло тела Ярослава.

 Он бережно сжал кольцо в кулаке.

 — Пора, — выдохнул Мирослав.

 Это слово прозвучало как смертный приговор.

 Небо на востоке посерело. 

Надвигалась гроза. 

Ярослав отступил на шаг.

Всего на один шаг, но мир между ними тут же заполнился ледяной пустотой. 

Он смотрел, как Мирослав легко, по-воински, вскочил в седло. 

Конь всхрапнул, чувствуя волю хозяина. 

Мирослав в последний раз посмотрел на него сверху вниз.

 В этом взгляде было всё. 

Невыплаканные слезы. 

Обещание. 

Любовь, о которой в летописях напишут «верная дружба», потому что побоятся написать правду. 

Он тронул коня. 

Сначала шагом. 

Потом — в галоп.

 Ярослав стоял на круче, пока топот копыт не стих совсем. 

Он стоял неподвижно. 

Как изваяние, глядя в ту сторону, где исчез его Мир.

 Солнце в зените, но для Ярослава этот день уже был самым темным в его жизни.