Глава XVI. Взгляд, который не отвести.

«Медь колокольная стонет над градом,

Пир закипает — и горесть за ним.

Тот, кто был тенью, окажется рядом,

Взглядом пронзая, как пепел и дым.

Княжна промолчала, беду отводя,

Да только в кустах затаилась змея.

Разлука на скакуне, в стремя входя,

Шепчет: “Охота теперь не твоя”.

Юг полыхает, и кони копытят,

Тайну в поход увозя от петли.

Стены доносят, и стены всё видят

— Счастье зарыто в дорожной пыли».

Идём туда, где свет праздника уже не может скрыть тень.

—————————————————

Киев встречал их так, как встречают богов или мертвецов, вернувшихся к жизни.

Город гудел.

Колокола выбивали медь, и этот звон прошивал грудь насквозь — благословение и набат одновременно.

Под копыта коней летела придорожная пыль вперемешку с полынью и цветами.

— Слава!

— Победа!

— Княжичу честь!

Ярослав ехал впереди. Лицо — застывшая маска из камня.

Сдержан.

Горд.

Но в самой глубине зрачков еще плясало пламя недавней сечи. Человек, который заглянул за грань, выжил… А теперь не знает, как дышать этим мирным, сладким воздухом.

Позади — дружина. Среди них — Мирослав. Кольчуга вмята, плечо стянуто грубым холстом, бурым от крови. Но спина прямая, словно стальной стержень. Ветер путал его светлые волосы, золотил их на закатном солнце, превращая воина в ангела битвы.

–Одна радость, смотреть на тебя,- промелькнуло в голове На мгновение их взгляды встретились.

Коротко.

Незаметно для толпы.

Но мир вокруг захлебнулся и исчез.

Остались только двое в пустом коконе тишины.

Один короткий выдох на двоих.

И снова — врозь.

Праздник кипел до полуночи. Мёд пах хмелем и воском, мясо на вертелах шипело, роняя сок в огонь. Смех дружинников взлетал к черному небу, перемешиваясь с искрами костров.

— А я ему — раз!

— Да если б не княжич — гнить бы нам в степи!

Всеслава сидела по правую руку от Ярослава.

Тонкая.

Бледная.

Улыбалась одними губами. Она не слушала хвастливых речей. Она смотрела. Её взгляд, острый, как игла, нашел его сразу. Того, кто не пил. Кто не смеялся невпопад.

Мирослав сидел среди бояр, безупречно тихий.

Слишком правильный.

Но его глаза…

Он не смотрел на кубок.

Не смотрел на танцующих.

Он ловил каждое движение Ярослава. Как тень ловит движение света. Как зверь, чей мир заперт в одном единственном человеке.

Всеслава едва заметно наклонила голову. Внутри, под шелками, шевельнулся холод. Какое горькое на вкус доказательство, того о чём она догадывалась.

Она поняла.

Это был не взгляд верного слуги.

Это был взгляд того, кто делил с её мужем не только поле боя, но и саму душу.

–Я сильная,- прошептала.

Веселье продолжалось, мёд лился рекой.

Ярослав поднялся.

Резко.

— Я скоро вернусь, — голос был глухим, как из-под земли.

Она кивнула, не глядя: — Конечно.

Он ушел в глубокие тени сада. И почти сразу… поднялся другой. Словно связанный с ним невидимой нитью.

Слишком случайный уход.

Слишком тяжелое молчание за столом.

Всеслава медленно поставила кубок. Мед на дне показался ей горьким, как яд. Она встала быстро,почти сорвалась с места.

Вот он,человек несущий опасность,поднялся и пошел за ними.

В саду пахло сырой землей и ночными цветами.

Ярослав почти бежал.

— Княжич. Голос за спиной заставил его вздрогнуть.

Он обернулся.

Мирослав.

Они стояли в тени старой липы.

Между ними — всего шаг, но этот шаг был шириной в пропасть и глубиной в небо. — Как твои раны, — Ярослав шагнул вперед, рука сама потянулась к перевязанному плечу, но замерла в воздухе.

— Заживет, — выдохнул Мирослав.

— Видеть тебя живым — моё исцеление.

Тишина звенела. Воздух между ними стал плотным, горячим.

Рука Ярослава всё же легла на здоровое плечо друга, пальцы судорожно сжали ткань.

— Я пришел Мир, — тяжело дыша прошептал княжич.

— Вижу,-голос Мирослава дрогнул от предвкушения.

Шаг.

Ближе.

Рука Ярослав не отпускала, тянула к себе, ближе, ещё ближе.

Сердце к сердцу.

В унисон.

Один ритм.

Кровь в жилах бурлила.

Дыхание сбилось.

Тела, томлённые в ожидании потянулись друг к другу с такой силой, с такой страстью….

И в этот миг — хруст.

Сухая ветка под чьей-то ногой.

Мирослав среагировал мгновенно — рука легла на рукоять ножа, он заслонил собой Ярослава. Глаза сузились. Превратившись в щелки.

— Там кто-то есть.

Из густой тьмы, плавно, как привидение, вышла она.

Всеслава.

Лунный свет облил её лицо, сделав его похожим на серебряную маску. Она смотрела на них долго.

Бесконечно долго.

В её глазах не было ярости. Только тихая, пугающая скорбь человека, который нашел подтверждение своему приговору.

— Вас ищут, — сказала она. Голос был ровным, как гладь лесного озера.

Она чуть повернула голову в сторону густых кустов, где притаился кто-то еще — чужой, недобрый.

— Княжич, вас ждут гости, — добавила она, выделяя каждое слово.

В темноте за ее спиной шелестнуло.

Кто-то, кто следил за ними из тени, поспешил скрыться, услышав голос княгини. Всеслава развернулась.

— Пойдемте. Обоих заждались. Она пошла вперед, не оборачиваясь.

Она только что спасла их. И она же только что пошатнула их мир навсегда. Ярослав и Мирослав остались в тени.

— Она… ? — Ярослав сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Она догадывалась а теперь…., — тихо ответил Мирослав.

— Но теперь знает не только она.

Поздно ночью Степан, верный пёс , хранящий тайны, которые могли сжечь Киев, нашел Мирослава в конюшне.

— Завтра на рассвете выезжаешь, — бросил он, не глядя в глаза.

— Куда?

— На юг. Степняки шевелятся у границ. Проверишь заставы.

Мирослав горько усмехнулся, поглаживая коня по морде: — Один?

— С отрядом. И подальше отсюда. Тишина в конюшне стала тяжелой, как свинец.

— Это Ярослав приказал? — спросил Мирослав.

Степан поднял глаза.

В них была тревога.

— Нет. Это приказ воеводы. И это — спасение. Сегодня в саду был не только я и княгиня. Был третий. Лисий взгляд, быстрые ноги.

Мирослав закрыл глаза. Кольцо сужалось.

— Значит, охота началась.

— Поедешь? — Степан положил тяжелую руку ему на плечо.

Мирослав вскинул голову. В глазах снова вспыхнул тот самый свет — холодный и решительный.

— Поеду. Чтобы вернуться.

Где-то в тереме Всеслава стояла у окна.

Смотрела в ночь.

И впервые… ей стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

За них.

Потому что теперь это была уже не просто любовь. А тайна, за которой начали охотиться.