Глава 18.Она любила его вопреки всему

Тишина в тереме была не такой, как на реке.

Там она была живой, наполненной шумом воды, а здесь — мёртвой, тяжёлой, пахнущей воском и старым деревом.

Ярослав проснулся до рассвета.

Потянулся и замер.

Сердце дрогнуло.

Забилось глухо.

Он уехал.

Первый день без Мирослава был похож на затяжной прыжок в ледяную воду. Ярослав вышел в гридницу.

Всё было как обычно: дружинники чистили оружие, слуги суетились у печей, бояре собирались на совет.

Но для князя мир лишился красок.

Он смотрел на лица людей и видел лишь серые пятна.

Его взгляд невольно искал среди шлемов ту самую золотистую макушку, тот самый прямой стан. Не нашёл.

Степан стоял у входа, прямой и неподвижный, как дубовый столб. Его глаза встретились с глазами Ярослава.

В этом коротком взгляде было всё: и память о том дне на реке, когда княжич вытащил его из омута, и негласная клятва беречь его тайну до могилы.

Степан едва заметно кивнул. Держись, княже. Я на страже. Обед в палатах был пыткой.

Ярослав сидел во главе стола.

Рядом — Всеслава.

Её тяжёлый стан, подчёркнутый богатым платьем, напоминал о долге, о будущем, о Киеве.

Она сидела тихо, почти не прикасаясь к еде.

Ярослав чувствовал на себе её взгляд — не ревнивый, не злой, а бесконечно печальный и понимающий.

Она знала.

Знала, почему у него дрожит рука, когда он берет кубок. Знала, почему он молчит дольше обычного.

— Поешь, Ярослав, — тихо сказала она, коснувшись его рукава. Её голос был мягким, как бархат. — Тебе нужны силы. Городу нужен князь, который крепко держит меч.

Он посмотрел на неё.

В её глазах, светлых и глубоких, отражалась его собственная боль.

Она любила его — вопреки всему, принимая его израненное сердце таким, какое оно есть.

Она заступалась за них перед отцом, она лгала, когда нужно было скрыть их встречи.

И теперь она, будучи в тягости, находила в себе силы поддерживать его, пока он тосковал по другому.

— Спасибо, Всеслава, — ответил он, и в этом было больше, чем просто благодарность за еду. Это было признание её великой милости.

Вечер застал его в кабинете. Свеча догорала, роняя капли воска на карту южных границ. Ярослав вел пальцем по пергаменту, туда, где за полем начиналась безкрайняя степь. Где-то там сейчас Мирослав.

Холодный ветер, чужое небо, рука на рукояти ножа.

Ярослав прижал ладонь к груди, чувствуя под рубахой пустоту там, где раньше было тепло чужого дыхания.

В дверь тихо поскреблись.

Вошел Степан.

— Княже, кони накормлены. Дозоры расставлены. В городе тихо.

Он помедлил у порога, а потом добавил совсем тихо, не как слуга, а как брат по крови: — Он доберется. Он из стали кован. Ты же знаешь.

Ярослав закрыл глаза. — Знаю, Степан. Но сталь тоже ломается, если её слишком долго держать на морозе.

Первый день заканчивался.

Впереди была вечность таких дней. И только шевеление ребенка под рукой Всеславы, когда он позже провожал её в опочивальню, напоминало ему, что жизнь продолжается.

Но часть его души навсегда ускакала в туман, вслед за топотом копыт по правому берегу Днепра.

——————————————————————

Тем временем бескрайняя степь дышала холодом и полынью. Здесь, вдали от киевских холмов, небо казалось огромным, низким и чужим.

Звезды не мигали — они смотрели на отряд Мирослава равнодушными колючими глазами.

Костер догорал, рассыпаясь алыми искрами.

Дружинники, утомленные долгим переходом, спали, завернувшись в плащи, положив головы на седла.

Слышалось только мерное жевание коней и сухой треск кустарника на ветру. Мирослав не спал.

Он сидел чуть в стороне от круга света, прислонившись спиной к корявому стволу одинокой дикой яблони.

Рука привычно лежала на рукояти ножа, но мысли были далеко — там, где Днепр лижет берег, и где остался человек, ставший его проклятием и его спасением.

Он осторожно, стараясь не зазвенеть кольчугой, залез рукой под рубаху.

Пальцы нащупали кожаный шнурок.

Мирослав вытянул его.

Серебряное кольцо Ярослава в свете углей показалось каплей расплавленной луны.

Он поднес его к губам.

Металл уже остыл, но Мирославу казалось, что он все еще чувствует на нем тепло кожи князя.

В груди заныло — тупо, тяжело.

В Киеве он был воином, тенью Ярослава, его правой рукой.

Здесь он был просто мишенью для степных стрел.

«как ты там Ярослав?» — беззвучно спросил он у темноты. — «Спишь ли? Или так же смотришь в окно на юг, пытаясь разглядеть мой костер?»

Мирослав закрыл глаза и на мгновение явственно ощутил то самое последнее объятие.

Тяжесть рук Ярослава.

Его рваное дыхание у самого уха.

«не сломаюсь», — подумал он, крепче сжимая кольцо в кулаке. — «Ради тебя. Ради того, чтобы Степан когда-нибудь снова открыл мне ворота, а Всеслава — тихая, мудрая душа — кивнула мне, пряча улыбку».

Он вспомнил Всеславу.

Её печальные глаза.

Она знала их тайну и не предала.

Она носит ребенка Ярослава — плоть от его плоти.

Мирослав почувствовал странную смесь боли и благодарности.

Эта женщина была их щитом в Киеве, пока они сами держали щиты на поле боя. Ветер дунул сильнее, бросив в лицо горсть песка.

Мирослав спрятал кольцо обратно на грудь, поближе к сердцу.

Завтра снова в седло.

Снова пыль, дозоры и ожидание удара из-за каждого кургана.

Но теперь у него была цель.

Не просто выжить.

А вернуться так, чтобы Ярославу больше не пришлось обнимать пустоту.

Он поправил плащ и, прикрыл глаза.

Сон пришел быстро, и в этом сне пахло не сухой травой степи, а свежестью Днепра и родным, знакомым до боли теплом