Глава20.

«Кричит младенец в колыбели,

И Киев празднует весну.

Но затихают свиристели,

Почуяв чёрную вину.

Княжна в молитве губы сушит,

Степан — прикованный атлант.

Отец покой сыновний рушит,

Стянув интриги жёсткий бант.

А в поле алые тюльпаны

— Как капли крови на траве.

Затянутся ль былые раны

В безумной, грешной голове?

Ловушка ждёт в степном просторе,

Гридни прячут сталь в ножнах.

И плещет в синем взоре горе,

И смерть крадётся на стременах».

Зима в тот год тянулась долго, сковывая Днепр сизым льдом, но к концу февраля воздух вдруг задрожал, потеплел, запахло мокрым деревом и талым снегом. В одну из таких ночей, под вой уходящей метели, в княжьих покоях раздался первый крик. У Всеславы родился сын.

Крепкий.

Крикливый.

С синими глазами отца.

Киев ликовал.

Князь Владимир закатил пир на весь мир, обнимал сына, поднимал чаши за наследника, за продолжение рода. Казалось, тучи рассеялись.

Но в тени пиршественных залов, за золочеными кубками, продолжалась иная жизнь. Степан стоял у дверей, как и годы до этого. Но теперь он чувствовал на своей спине не холод сквозняка, а тяжелый, немигающий взгляд старого князя. Владимир не спускал с него глаз.

Он знал, что Степан — это сердце и уши Ярослава, и потому привязал его к себе сильнее, чем цепного пса.

— Не вздумай, Степан, — прошептал однажды князь-отец, проходя мимо него в собор.

— Один шаг за ворота без моего ведома — и твоя голова украсит киевский вал. И Ярославу это не поможет.

Степан молчал, сжимая рукоять меча до белизны в костяшках.

Он знал страшную правду: Всеслава, едва оправившись после родов, позвала его к себе под предлогом молитвы за младенца и, бледная, дрожащая, пересказала то, что услышала за портьерой.

— Они хотят его крови, Степан, — шептала она, прижимая к груди сына.

— Отец не отступится. Остромир уже трижды посылал верных людей на юг, но Мирослав… он будто заговоренный.

Мирослав на юге действительно стал легендой.

Приказ князя никак не удавалось исполнить.

Вокруг него сплотились те, кто прошел с ним не одну сечу со степняками. Дружинники любили его. Они ели из одного котла. Спали на сырой земле, и подобраться к нему со спины было невозможно — верные побратимы стерегли его сон крепче, чем сокровища.

Ярослав же за эти месяцы осунулся.

Он стал суров, редко улыбался даже жене и сыну.

Он видел, как отец смотрит на него — выжидающе, холодно. Он чувствовал, что между ним и Мирославом плетется невидимая удавка, но не мог понять, откуда придет удар.

Однажды вечером, когда весеннее солнце едва коснулось крыш, Ярослав застал Всеславу у колыбели.

— Ты назвала его в честь моего деда, — тихо сказал он, глядя на младенца. — Спасибо.

Всеслава подняла на него глаза. В них была такая невыносимая мука и такая преданность, что Ярослав вздрогнул.

— Я сделаю всё, чтобы он вырос в мире, Ярослав, — сказала она. — И чтобы ты… тоже нашел свой мир. Даже если за это придется заплатить высокую цену.

Она не могла сказать правду прямо — за дверью стояли люди Остромира.

Но в её взгляде Ярослав прочел предупреждение.

——————————————————————————————————–

На юге зацветала степь, покрываясь алыми тюльпанами, похожими на капли крови.

Мирослав смотрел на этот ковер, поглаживая кольцо под рубахой.

Он еще не знал, что Остромир, взбешенный неудачами, решил отправить на границу не просто наемников, а личную гвардию князя под видом подкрепления.

Ловушка захлопывалась медленно, но верно.

Весна обещала быть красной.