Глава XXI. Ковыль цвета крови.

«Серебро на шнурке — у сердца печать!

Нам суждено было только молчать!

Кровь на руках, а в глазах — небеса,

Смерть разлучила наши голоса!

Любовь — это плаха, любовь — это грех,

Один на двоих… Не для всех. Не для всех….

Степь, которая должна была стать его защитой, превратилась в его саван.

———————————————————————————————-

Солнце клонилось к закату, заливая степь густым, багровым золотом.

Мирослав любил эти часы.

Здесь, вдали от дозоров и вечного звона стали, он мог просто быть.

Просто дышать.

Он ускакал далеко.

Спешился.

Конь, верный спутник всех его изгнаний, отошел в сторону, щипля горькую полынь.

Мирослав упал в траву, раскинув руки — так же, как тогда, на поле боя с Ярославом.

Он закрыл глаза.

Под рубахой, у самого сердца, привычно холодило серебряное кольцо.

— Еще немного… — прошептал он в пустоту неба. — Еще немного, и я вернусь.

Он не услышал шагов.

Убийцы, присланные Остромиром, были мастерами своего дела.

Они не звенели кольчугами.

Они скользили в высокой траве, как гадюки.

Их было шестеро. Остромир наблюдал издалека, с холма, неподвижный, как изваяние.

Мирослав почувствовал опасность слишком поздно.

Когда он открыл глаза, над ним уже нависли тени.

Первый удар пришелся в бок — подло, под ребра, туда, где кольчуга не спасала.

Он вскрикнул, рванулся за ножом, но второй клинок пробил плечо, пригвождая его к земле.

— От кого?! — прохрипел он, захлебываясь кровью.

— Кто за вами стоит?!

Люди молчали.

У них был приказ: не говорить.

Не оставлять следов.

Только холодная сталь, входящая в плоть снова и снова.

Они не просто убивали — они вырывали его жизнь кусками, методично и страшно.

Когда последний удар прошил грудь, убийцы отступили.

Они не забрали ни коня, ни оружия.

Всё должно было выглядеть так, будто напали кочевники.

Топот копыт стих.

Убийцы ускакали, оставив степь наедине с умирающим.

Мирослав лежал, глядя в темнеющее небо.

Каждое дыхание было пыткой.

Кровь толчками уходила в сухую землю, окрашивая стебельки ковыля в страшный, липкий пурпур.

Он хотел позвать.

Но из горла выходил только хрип.

Он хотел встать.

Но тело больше не слушалось, оно стало чужим, тяжелым, как мокрый песок.

В эти последние минуты мир сузился до одного лица.

Ярослав.

Он видел его так ясно, будто тот стоял рядом.

Видел его синие глаза — те, что темнели, когда он злился, и светлели, когда смеялся, и становились совсем чёрными, когда…«Я не сказал», — подумал Мирослав, и мысль эта была острой, как клинок. — «Я никогда не сказал. Мы оба не сказали. Думали — время есть. Думали — завтра, всегда наступит».

Суровый изгиб губ….

Губы, что целовали его — неумело, быстро, испуганно, в порыве страсти-жадно. Такие желанные, такие горячие.

«Прости… — думал Мирослав, и каждая мысль обжигала сознание.

— Прости, что не сдержал клятву. Прости, что оставляю тебя одного.

Он хотел приказать Степану.

«Береги его. Теперь ты — всё, что у него осталось».

Он хотел поблагодарить Всеславу.

За её тихую милость.

За сына, в глазах которого будет жить часть Ярослава.

Мирослав дрожащей, окровавленной рукой нащупал кольцо под рубахой.

Он вытащил его наружу.

Серебро было залито красным, оно больше не блестело.

Холод.

Сначала онемели пальцы ног.

Потом холод пополз выше, к самому сердцу.

Степной ветер ласково перебирал его светлые волосы, будто оплакивая. Одиночество было невыносимым.

Боль ушла, превратилась в далёкую пульсацию. Страх остался там, в первые секунды расправы. Одиночество.

Вокруг — ни души.

Только верный конь, почуяв неладное, подошел ближе и тихо, жалобно заржал, ткнувшись мордой в его холодеющую щеку.

По лицу Мирослава скатилась последняя слеза.

Одинокая.

Чистая.

Смешалась с кровью и пылью.

— Я… ухожу Ярослав… — выдохнул он в последний раз.

Взгляд его стекленел, устремившись в бесконечную высь, где уже зажигались первые звезды.

Кольцо осталось зажато в руке.

Жизнь оставляла его тихо, как гаснет свеча на ветру.

Но перед тем — вспыхнула.

Одним мгновением, одним видением: они стоят на берегу моря, которого никогда не видели, Ярослав смеётся обнимая его, ветер треплет их волосы, никто не гонит их, никто не осуждает, они — просто вместе.

В лагере дружина замерла.

Разговоры смолкли.

Смех оборвался.

Из вечернего тумана, шатаясь от усталости, вышел конь Мирослава.

Седло было пустым.

Поводья волочились по земле.

Дружинники в недоумении и ужасе бросились к коню.

— Где он?! Где Мирослав?!

Конь только низко опустил голову, тяжело дыша.

Старые воины, прошедшие десятки битв, смотрели на это пустое седло и чувствовали, как в груди закипает ледяной страх.

Они знали: это не просто смерть воина.

Это конец чего-то великого.

А далеко на севере, в Киеве, Ярослав в этот самый миг вдруг выронил кубок.

Вино разлилось по столу, как кровь, а сердце князя пропустило удар, разрываясь от внезапной, ничем не объяснимой пустоты.