Глава 4. Саксофон в мешке и вызов на эстраде

После унизительного «судилища» в цеху Аристов не успокоился. Он чувствовал, что Вася не сломлен, и это бесило его больше, чем оранжевый галстук. Возле проходной завода собралась группа дружинников с ножницами и машинками для стрижки — они ждали конца смены, чтобы «преподать урок» зарвавшемуся токарю.

— Выходи, Иванов! — крикнул Аристов, постукивая ладонью по карману, где лежала парикмахерская машинка. — Сейчас мы из тебя человека сделаем, по ГОСТу!

Вася видел их через окно раздевалки. Он понимал: если сейчас выйдет — его не просто подстригут, ему сломают руки, которыми он держит саксофон. Но у Васи был план. Он быстро переоделся не в свои «дудочки», а в старый, грязный рабочий ватник и натянул кепку до самых бровей. Свой драгоценный футляр он спрятал в грязный мешок из-под ветоши.

— Жора, — шепнул он другу. — Бери мою яркую куртку и выходи через боковую дверь. Беги к трамваю, ори погромче. Они подумают, что это я.

Через пять минут Аристов и его банда с воплями бросились вдогонку за «фигурой в ярком», которая ловко заскочила в уходящий трамвай. А в это время незаметный рабочий с мешком на плече спокойно прошел мимо пустой проходной и растворился в переулках Лефортово. Это была первая маленькая победа — хитрость против грубой силы.

Нина сидела в своей комнате в консерватории, глядя на ноты Шопена. Весь день она слышала шепот однокурсников о «том самом стиляге» и облаве в квартире Эллы. Ей было страшно. Её отец, уважаемый скрипач, никогда бы не понял дружбы с парнем, который носит «манную кашу» на ногах.

Но когда она закрывала глаза, она слышала не Шопена. Она слышала ту нежную, терпкую мелодию саксофона в подвале. И в этой мелодии было больше правды, чем во всех правильных учебниках.

Раздался тихий стук в окно — их кодовый сигнал. Нина открыла раму. На подоконнике лежал маленький лоскуток оранжевого шелка, завязанный узлом. Внутри была записка: «Сегодня в Парке Горького. В 20:00 на танцплощадке. Я буду играть для тебя».

Нина глубоко вдохнула. Она подошла к шкафу, достала своё единственное нарядное платье — тёмно-синее, в мелкий горошек — и… решительно отрезала подол на пять сантиметров выше колен. Она достала мамины бусы и ярко-красную помаду. В зеркале на неё смотрела не тихая отличница, а «чувиха», готовая к бунту.

В Парке Горького было многолюдно. Оркестр на эстраде играл разрешенные вальсы и польки. Аристов со своими дружинниками тоже был здесь — он злился, что упустил Васю на заводе, и теперь выискивал его в толпе, надеясь отыграться.

Внезапно музыка смолкла. Старый дирижер, которого Вася заранее уговорил (и, поговаривают, пообещал достать редкую деталь для радиолы), кивнул. Вася вышел на сцену. На нем больше не было рабочего ватника. Он стоял в своем лучшем клетчатом пиджаке, а на груди горел оранжевый галстук.

Он достал саксофон. Толпа замерла. Аристов рванулся к сцене, но Жоржик и еще десяток парней-рабочих с завода «Красный пролетарий» преградили ему путь, сцепив руки в замок.

— Дай человеку сыграть, активист! — басом прорычал дядя Коля, старший мастер, который тоже пришел «поглядеть на таланты».

Вася прикрыл глаза и выдал первый звук. Это был не просто джаз. Это был вызов. Саксофон рыдал, смеялся и пел о свободной Москве, о любви, которой не нужны разрешения парткома. Нина стояла в первом ряду. Она не танцевала — она сияла. Когда Вася перешел на ту самую мелодию из подвала, сотни людей вокруг начали качаться в такт, и даже милиционеры в оцеплении на мгновение забыли про свои свистки.

В эту минуту Вася был выше Аристова, выше завода и выше всех запретов. Он был музыкой.