Глава 5. Билет в один конец и призраки Невы

Утро после триумфа в Парке Горького принесло не похмелье, а ледяную ясность. Вася даже не пошел на завод. Он знал, что приказ о его увольнении «за аморальное поведение и пропаганду чуждой идеологии» уже отпечатан на серой бумаге и подписан лично директором. Аристов бесновался, требуя исключения Васи из комсомола и передачи дела в милицию за «хулиганство с применением музыкальных инструментов».

— Всё, Вася, Москва для тебя временно «закрыта», — Жоржик завалился в подвал, запыхавшись, с зажатой под мышкой газетой. — Патрули прочесывают танцплощадки. Аристов пообещал, что сострижет твой кок вместе со скальпом. Надо рвать когти.

— Куда? — Вася бережно протирал клапаны саксофона фланелью. — На Колыму? Там джаз не в моде.

— В Ленинград, чувак! — глаза Жоржика азартно блеснули. — У меня там завязки. Портовый город, моряки привозят настоящий винил прямо из Гамбурга. Там подполье такое, что наш Бродвей — это детский сад. Соберем бэнд, будем играть в ресторанах на набережной. Там дышится легче, Вася.

Вася замер. Ленинград. Город туманов, джаза и свободы. Но как же Нина?

Они встретились у памятника Пушкину. Нина пришла в том самом перешитом платье, но глаза её были полны тревоги.

— Вася, в консерватории скандал. Ректор вызывал меня, спрашивал, с кем я гуляю по ночам. Мне пригрозили лишением стипендии.

Вася взял её за руки. Его пальцы, привыкшие к станкам и клапанам, были неожиданно нежными.

— Ниночка, я уезжаю. В Ленинград. Ночью, на «Красной стреле». Там есть люди, которые помогут. Там я смогу играть не в подвале, а на сцене. Поедешь со мной?

Нина посмотрела на него, и в этом взгляде была вся её прошлая жизнь: скрипка, строгий отец, предсказуемое будущее в оркестре при филармонии. И рядом — Вася. Непредсказуемый, яркий, пахнущий весной и бунтом.

— Если я останусь, я буду играть то, что велят, — прошептала она. — А если поеду с тобой… я буду играть то, что чувствую. Я еду, Вася. Но скрипку я возьму свою. Мы сделаем такое, чего они еще не слышали: джаз со скрипкой!

Перрон Ленинградского вокзала в Москве кишел людьми. Аристов, словно ищейка, прохаживался мимо вагонов с двумя дружинниками. Он чувствовал, что Вася попытается сбежать.

— Вон он! В мешке инструмент тащит! — взвизгнул Аристов, указывая на высокого парня в кепке.

Дружинники бросились наперерез, повалили парня, распотрошили мешок… и обнаружили там связку старых ржавых труб. Жоржик, стоявший неподалеку, громко расхохотался:

— Что, Аристов, опять за металлоломом охотишься?

Пока патруль возился с «ложным» Васей, сам Василий и Нина, одетые в самые простые, серые плащи (под которыми были спрятаны оранжевый галстук и платье в горошек), уже запрыгивали в последний вагон с другой стороны состава. Поезд дернулся, выпуская клубы пара.

Москва уплывала назад — со своими заводами, собраниями и серыми буднями.

— Смотри, — Вася прижал Нину к себе, глядя в окно. — Это начало.

— Начало чего? — спросила она.

— Начала моей Мечты. Знаешь, Нина, я не просто хочу играть джаз. Я хочу создать первый в стране оркестр, где музыка будет цветом. Где каждый звук будет как мой галстук — ярким и живым. И мы назовем его «Мелодия Бродвея».

В Ленинграде их встретил холодный ветер с Невы. Но когда Вася достал саксофон прямо на перроне и издал один короткий, дерзкий звук, прохожие на мгновение остановились. Это был звук другой жизни.

Они поселились в крохотной комнатке на Петроградской стороне. Инструменты занимали больше места, чем кровать. Но по вечерам, когда из окна был виден шпиль Петропавловки, Вася садился за ноты. Он больше не «шаманил» чужое. Он писал своё. Он объединял строгость классической скрипки Нины и бешеный ритм своего рабочего сердца.

Их музыка становилась легендой питерских подворотен. Вася узнал, что через месяц будет Всесоюзный смотр молодых талантов. Это был его шанс. Но чтобы попасть туда, нужно было пройти комиссию, где председателем (по иронии судьбы) назначили… Аристова, которого перевели в Ленинград на «повышение» за рвение в Москве.