Глава 6. Подвальный джаз и тени прошлого

Ленинградская весна была капризной: то слепила холодным солнцем, то внезапно обрушивала на город колючую ледяную крупу. На Петроградской стороне, в глубоком подвале старого доходного дома, где пахло плесенью и пылью столетий, зажглась тусклая лампа.

Здесь Вася нашел свое новое убежище. Жоржик привел троих: угрюмого тромбониста Костю, который днем чинил трамваи, ударника Петю, вечно барабанящего пальцами по столу, и пианиста Сёму — интеллигентного очкарика, исключенного из консерватории за «неправильные гармонии».

— Ну что, чуваки, — Вася оправил свой оранжевый галстук, который в этом подвале казался единственным теплым пятном. — Нам нужно не просто сыграть. Нам нужно взорвать этот город. Нина, дай тон.

Нина подняла скрипку. В полумраке подвала её инструмент блеснул лаком, как дорогое вино. Она извлекла чистую, высокую ноту, и подвал наполнился музыкой. Это был уже не тот московский буги-вуги. Это был «Стиляга-джаз» — сложный, многослойный, где классическая строгость скрипки переплеталась с дерзким, хриплым смехом саксофона Васи.

Они репетировали до кровавых мозолей на пальцах. Вася требовал идеальной синхронности. Он знал: на смотре им не простят ни одной фальшивой ноты.

Подача заявок на Всесоюзный смотр молодых талантов проходила в величественном здании на Невском проспекте. Вася вошел в кабинет, стараясь выглядеть максимально официально: серый пиджак, спокойный взгляд. Но оранжевый галстук он всё равно завязал под рубашкой — как талисман.

За массивным столом, в окружении бумаг и графинов с водой, сидел председатель приемной комиссии. Когда он поднял глаза, Вася почувствовал, как воздух в комнате замерз.

Это был Аристов. Его перевели в Ленинград на «усиление культурного фронта». Он выглядел еще более надменным в своем новом синем костюме.

— Иванов? — Аристов медленно, с наслаждением, произнес фамилию, словно пробовал её на вкус. — Неужели тот самый токарь-неудачник из Москвы? Думал, ты уже давно где-нибудь на лесоповале джаз соснам играешь.

— Я пришел подать заявку, Аристов. Оркестр «Мелодия Бродвея». Инструментальный ансамбль, — Вася положил папку на стол.

Аристов даже не открыл её. Он брезгливо отодвинул документы кончиком карандаша.

— «Бродвея»? В Ленинграде? Ты в своем уме, Иванов? У нас тут смотр советских талантов. А ты предлагаешь западную отрыжку под соусом скрипки. Твоя анкета отправляется в корзину. И советую тебе исчезнуть из города до вечера, пока я не вспомнил про твой «побег» с завода.

Вася сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он уже готов был перепрыгнуть через стол, но в этот момент дверь кабинета открылась.

В кабинет вошел невысокий старик с копной абсолютно белых волос и проницательными, колючими глазами. На нем был старомодный, но безупречно чистый фрак. Это был Борис Эдуардович Кац — легендарный ленинградский дирижер, человек, перед которым заискивали даже самые высокие партийные чины.

— Что за шум, товарищ Аристов? — голос старика был тихим, но в нем слышалась сталь. — Почему вы разбрасываетесь кадрами, не прослушав их?

Аристов мгновенно вскочил, заискивающе улыбаясь:

— Борис Эдуардович! Да вот, очередной «стиляга»… Пытается протащить низкопоклонство на наш чистый смотр.

Кац взял папку Васи, открыл её и начал внимательно изучать ноты. В кабинете воцарилась тишина. Аристов торжествующе поглядывал на Васю, ожидая приговора.

— Любопытно… — прошептал Кац, водя пальцем по партитуре Нины. — Синкопы, необычный строй… Молодой человек, — он посмотрел на Васю поверх очков. — Это вы написали?

— Мы вместе, с Ниной, — ответил Вася, не отводя взгляда.

— Товарищ Аристов, — Кац захлопнул папку. — Этот коллектив выступит под моим личным патронажем. Назовем их… «Ленинградский ритм», чтобы не дразнить ваших гусей Бродвеем. И если вы попытаетесь им помешать, я дойду до министерства. Вы меня знаете.

Аристов позеленел от злости, но спорить не посмел. Он лишь злобно зыркнул на Васю, когда тот выходил из кабинета вслед за дирижером.

На улице Кац остановил Васю.

— Слушай меня, парень. Я слышал твой саксофон вчера в подвале — я живу этажом выше. Ты талантлив, но ты идешь по лезвию. Аристов не простит тебе этого. Готовься к финалу. Это будет битва не за грамоту, а за право дышать.

Вася пожал сухую руку старика. Он понял: теперь у них есть шанс. Один-единственный шанс, чтобы доказать всем — музыка не имеет границ, а оранжевый галстук — это цвет сердца, которое отказывается быть серым.