Глава 24: На грани

Лес дреговичей не отпускал их просто так. Вязкий, сизый туман цеплялся за копыта коней, а под пологом вековых елей царил вечный полумрак, пропитанный запахом прелой хвои и застоявшейся воды. Варяги соорудили волокуши из молодых берез, выстлав их мехом и еловым лапником, но каждый толчок на корневищах отзывался в груди Яромира глухой болью.

Он шел пешком рядом с носилками, не выпуская поводьев своего коня. Его руки, изрезанные осокой и обожженные болотной ледяной водой, мелко дрожали.

— Ратибор, долго еще до сухой гряды? — Яромир обернулся к проводнику. Его голос, обычно чистый, теперь напоминал шелест сухой листвы.

Ратибор, шедший впереди с топориком в руке, даже не оглянулся. Он постоянно прислушивался к лесу. — К закату выйдем к старой гати. Там земля тверже, можно будет развести костер. Но варяг… он слабеет, княжич. Тряска вытряхивает из него остатки жизни.

Яромир бросил взгляд на Эйрика. Тот лежал неподвижно, его лицо в сумерках леса казалось восковой маской. Бинты на груди снова промокли, проступила свежая, пугающе яркая кровь. Бьёрн и Торстейн шли по бокам, угрюмо молча, их топоры были наготове, но против невидимого врага — лихорадки — сталь была бессильна.

Внезапно волокуша наткнулась на скрытый под листвой валун. Эйрик резко дернулся и вскрикнул — коротко, хрипло, словно ему в грудь снова вогнали стрелу.

— Стой! — скомандовал Яромир. — Стойте, черт бы вас взял!

Он упал на колени в грязь рядом с носилками. Эйрик открыл глаза. В них не было тумана лихорадки, только пугающая, кристальная ясность человека, стоящего на пороге. Он узнал Яромира. Его рука, тяжелая и горячая, медленно поднялась и вцепилась в ворот кафтана княжича, притягивая его вниз, к самому лицу.

— Зря пришел… — выдохнул Эйрик. Голос был слабым, но в нем прорезалась та самая старая, опасная сталь. — Дурак… маленький… шелковый дурак.

Яромир не отстранился. Он чувствовал на губах жаркое дыхание варяга, пахнущее кровью и горькими травами. — Замолчи. Мы почти вышли. В Киеве тебя поставят на ноги.

Эйрик криво усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал раненого зверя. Его пальцы сжались на горле Яромира чуть крепче, не душа, но обозначая свою власть. — В Киев… за решетку твоего долга? — он закашлялся, и на губах выступила розовая пена. — Ты переступил черту, волчонок. Вытащил меня из черной ямы… Теперь я тебя не отпущу. Не отдам ни богам, ни бабке твоей… никому. Ты мой. Слышишь? До последнего вздоха.

Это не было признанием в любви. Это было клеймо. Заявление прав собственности, которое звучало как угроза. Яромир смотрел в эти прозрачные, безумные от боли очи и понимал: тот Эйрик, который подшучивал над его ресницами, остался там, на порогах Ненасытца. Этот человек был готов сжечь мир ради него — или вместе с ним.

— Слышу, — тихо ответил Яромир, накрывая ладонь Эйрика своей. — Только дыши. Живи — а потом делай  что хочешь.

Эйрик попытался что-то ответить, но его взгляд вдруг поплыл. Рука безвольно соскользнула с воротника, голова откинулась назад. Грудная клетка замерла на бесконечно долгие секунды, а затем взорвалась серией судорожных, поверхностных вдохов.

— Эйрик! — Яромир прижал пальцы к его шее. Пульс бился испуганной птицей, затихая. — Бьёрн, повязки! Быстрее! 

Варяги бросились к носилкам. Лес вокруг словно придвинулся ближе, торжествующе завыл ветер в вышине. Ратибор стоял поодаль, прислонившись к дереву, и смотрел на них с затаенной печалью. Он знал приказы Ольги: беречь Яромира. Но он видел, что жизнь Яромира теперь висела на той же тонкой ниточке, что и жизнь этого израненного наемника.

Яромир прижимал чистую ткань к ране, чувствуя, как тепло чужой крови пропитывает его одежду, кожу, саму душу. Он остался один на один с этой тьмой, гадая, довезет ли он до Киева хотя бы тело того, кто только что пообещал никогда его не отпускать.