Глава 29: Тихая ночь

Стены княжеского терема впитывали звуки ночного Киева: далекий лай собак на Подоле, глухой перестук копыт запоздалого гонца, шелест знамен на башнях. Но в покоях Яромира стояла тишина, которая звенела, как натянутая струна лука. Горела лишь одна напольная свеча, ее пламя металось от сквозняка, бросая на бревенчатые стены пляшущие, изломанные тени.

Эйрик сидел на краю широкого ложа, стягивая через голову льняную рубаху. Его движения стали увереннее, хотя каждый вздох все еще сопровождался едва заметным напряжением в плечах. Яромир стоял у окна, глядя на отражение свечи в темном стекле.

— Она не остановит нас, Эйрик, — тихо произнес Яромир, не оборачиваясь. — Я видел это в ее глазах. Но она и не отпустит. Мы теперь в ее сетях, как две рыбы в одной верше.

Варяг глухо усмехнулся. Звук его голоса, низкий и вибрирующий, заставил Яромира вздрогнуть. — Я и не просил отпускать, волчонок. Свобода — это удел тех, кому нечего терять. А у меня теперь есть ты.

Эйрик поднялся. Он подошел со спины, и Яромир почувствовал исходящий от него жар — тяжелый, пахнущий сосной и горькими мазями вещуньи. Варяг положил руки на подоконник по обе стороны от Яромира, запирая его в кольцо своего тела.

— Ты изменился после того леса, — прошептал Яромир, глядя на широкие ладони Эйрика. — Стал… жестче. Словно забрал часть той тьмы с собой.

Он помедлил, а затем задал вопрос, который жег его изнутри все эти дни: — Святко… Та ночь в переулке, перед твоим уходом на пороги. Тот, кто сломал его в тени, кто заставил его бежать из города, дрожа от страха… Это был ты?

Тишина, последовавшая за вопросом, была густой, как деготь. Эйрик не отстранился. Напротив, он наклонился ниже, так что его  борода коснулась шеи Яромира.

— Он тронул то, что не принадлежит ему, — выдохнул Эйрик прямо в кожу, и по спине Яромира пробежал ледяной электрический разряд. — Гниль нужно вырезать до того, как она пойдет по всему телу. Ты — мой, Яромир. И любой, кто посмотрит на тебя как на добычу, станет моей добычей.

Яромир закрыл глаза. Это не было отрицанием. Это было признанием права на насилие ради него. Эйрик не просто защищал его — он устранял препятствия с холодным безразличием хищника. И самое страшное было в том, что Яромир не чувствовал отвращения. Только пугающее, первобытное притяжение к этой силе.

Эйрик медленно развернул его к себе. В полумраке его глаза казались двумя колодцами с расплавленным золотом на дне. Он обхватил лицо Яромира ладонями — его пальцы, мозолистые и грубые, ласкали скулы с неожиданной, пугающей нежностью.

— Ты боишься меня? — спросил Эйрик, почти касаясь своими губами его губ.

— Боюсь, — честно ответил Яромир, чувствуя, как слабеют ноги. — Боюсь того, что ты со мной делаешь.

— Хорошо, — прошептал варяг. — Страх — это тоже признание власти.

Он накрыл губы Яромира своими. Это был уже не тот порывистый поцелуй в доме вещуньи, рожденный отчаянием. Это был поцелуй-завоевание. Глубокий, осознанный, медленный. Эйрик целовал его так, словно пробовал на вкус его душу, забирая ее себе по крупицам. Яромир ответил с неожиданной для себя страстью, вцепляясь пальцами в обнаженные плечи варяга, чувствуя под ладонями бугры мышц и свежие шрамы.

Воздуха не хватало. В этом касании было всё: и лед болот, и пламя интриг Ольги, и кровь, пролитая за эти недели. Мурашки бежали по коже от того, как жадно Эйрик прижимал его к себе, словно хотел врасти в него, стать единой плотью, которую не сможет разделить ни один закон.

Когда они наконец отстранились, Яромир тяжело дышал, уткнувшись лбом в плечо Эйрика. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на весь Детинец.

«Это и есть плата, — подумал Яромир, чувствуя, как его собственная тьма откликается на тьму варяга. — Мы купили эту близость ценой покоя. И теперь назад дороги нет».

За окном Киев погружался в предутренний сон, но в этой комнате двое уже знали: тишина — лишь иллюзия. Буря, которую предсказала ведьма, уже здесь. И она пахнет полынью, сталью и губами человека, который ради тебя готов стать дьяволом.