Точка невозврата

Мы бежали не от смерти. Смерть — это просто конец процесса, закрытие программы. Мы бежали от неизбежности, которая дышала в спину с хриплым механическим присвистом.

«Омега» — водолаз из озера — был медленным на суше, как черепаха в броне. Но его пушка, стреляющая гарпунами с нейропаралитиком, была быстрой. Первый гарпун вошел в ствол сосны в десяти сантиметрах от моей головы, и дерево мгновенно почернело, словно его поразила молния.

— На трассу! — крикнула Елена, продираясь через мокрый кустарник.

Мы вылетели на обочину шоссе грязные, мокрые, пахнущие тиной и страхом. Я — с вывихнутым плечом и пистолетом, в котором оставалось шесть патронов. Она — с ноутбуком и украденной из будущего решимостью.

Нам повезло. Дальнобойщик на старом «Вольво» остановился отлить на обочине. Он не успел застегнуть ширинку, когда я приставил ствол к его виску.

— Извини, мужик, — прохрипел я. — Национализация транспорта в пользу мертвых.

Он не спорил. Увидев наши лица, он понял, что мы опаснее любого придорожного бандита. Мы выглядели как люди, которые уже переступили черту.

Я сел за руль. Левой рукой. Правая висела плетью, пульсируя тупой, ноющей болью, которая отдавалась в зубах.

Мы рванули в сторону города. Огни мегаполиса горели на горизонте, как пожар на свалке.

Выбор — это иллюзия, придуманная для того, чтобы рабы чувствовали себя участниками процесса. На самом деле у нас есть только коридор. Мы можем идти быстро или медленно, можем кричать или молчать, но стены коридора отлиты из бетона обстоятельств, и ведут они всегда на бойню.

— Ты как? — спросила Елена. Она сидела на пассажирском, пытаясь подключить свой коммуникатор к бортовой сети грузовика.

— Как персонаж видеоигры с одной единицей здоровья, — огрызнулся я. — Куда мы едем? К таксисту? К «Зеро»?

— Нет. Мы не доедем. Они перекрыли выезды. Нам нужно в центр.

— В центр? В самую гущу камер? Ты спятила?

— Нам нужно публичное место. Толпа. Там они не смогут использовать тяжелое вооружение и своих мутантов в скафандрах. Там мы выиграем время.

Мы въехали в город через сорок минут. Ночной мегаполис жил своей жизнью. Неоновые вывески, поток машин, люди, спешащие прожечь заработанные деньги в барах. Им было плевать, что два самых разыскиваемых человека в стране едут рядом с ними в кабине фуры.

Мы бросили грузовик в переулке за торговым центром «Плаза». Самое сердце делового квартала. Здесь было светло как днем. Огромные рекламные экраны на фасадах зданий транслировали рекламу счастливой жизни: ипотека под 0%, новые смартфоны, йогурты с кусочками фруктов.

Мы вышли в толпу. Я поднял воротник куртки (дальнобойщика, которую я одолжил вместе с машиной), пряча лицо. Елена натянула капюшон.

— Что дальше? — спросил я. — Мы в центре. Вокруг тысячи свидетелей. И тысячи камер. Нас засекут через…

Договорить я не успел.

Звук. Пронзительный, высокий визг, от которого заложило уши. Он шел отовсюду. Из динамиков торгового центра, из телефонов прохожих, из колонок проезжающих машин.

Люди вокруг начали останавливаться, зажимая уши. Кто-то закричал.

Затем свет изменился.

Огромные рекламные экраны на фасадах небоскребов — все одновременно — моргнули и погасли. Реклама йогурта исчезла. Неон погас.

Весь квартал погрузился во тьму, освещаемую только фарами машин.

А через секунду экраны вспыхнули снова. Но теперь на них не было рекламы.

На всех экранах — от гигантского медиафасада «Плазы» до маленьких панелей на автобусных остановках — появилось одно и то же лицо.

Это было лицо доктора Самойлова. Моего терапевта. Моего создателя.

Он сидел в том же кабинете, где я провел сотни часов, лежа на кушетке и рассказывая о своих фейковых детских травмах. Он улыбался той самой мягкой, отеческой улыбкой.

Толпа замерла. Тысячи голов поднялись вверх.

— Здравствуй, Марк, — голос Самойлова, усиленный концертными динамиками, раскатился над площадью как глас Божий. — И здравствуй, Лена.

Я застыл. Елена рядом со мной напряглась, как струна.

— Вы бегаете быстро, — продолжал Самойлов. Его лицо на экране было размером с девятиэтажный дом. Каждый пиксель его добродушия был ложью. — Но бегать утомительно, правда? Особенно когда знаешь, что ты бежишь от самого себя.

Люди вокруг начали озираться. Они не понимали, что происходит. Это шоу? Пранк? Или начало войны?

— Марк, — Самойлов посмотрел прямо в камеру, и мне показалось, что он смотрит мне в душу. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Боль. Растерянность. Ты узнал правду о своем прошлом. Это шок. Прости меня. Мы были вынуждены быть жесткими, чтобы раскрыть твой потенциал.

Он сделал паузу, поправив очки.

— Но эксперимент окончен. Мы готовы признать: ты превзошел ожидания. Ты стал не просто оружием. Ты стал личностью. И мы готовы вернуть тебе всё.

На экране сменилась картинка. Появились документы. Банковские счета. Вилла на берегу моря. Мой паспорт. Настоящий, чистый паспорт без отметок о смерти.

— Четыре миллиона долларов, Марк. Плюс бонус за моральный ущерб — еще десять. Полная амнистия. Мы сотрем твою смерть из баз данных. Мы сотрем твои преступления. Мы даже можем стереть твою память о последних трех днях, если ты захочешь. Ты проснешься в своей постели, богатым, уважаемым человеком. Ты будешь жить, Марк. По-настоящему.

Толпа загудела. Кто-то начал снимать на телефоны.

— Это ловушка, — прошептала Елена. — Не слушай его.

— Цена? — спросил я в пустоту, зная, что микрофоны вокруг (в телефонах прохожих, в камерах) ловят каждое мое слово. Самойлов слышит меня.

— Цена символическая, — улыбнулся доктор с экрана. — Нам нужно устранить ошибку в системе. Вирус, который заразил тебя.

Камера отъехала назад. На экране, рядом с Самойловым, появилось фото Елены.

— Елена Волкова. Террористка. Убийца. Психопатка, которая манипулирует тобой, Марк. Она — причина всех твоих бед. Она взломала твою жизнь. Она заставила тебя поверить, что ты — ничтожество.

Самойлов наклонился к камере.

— Убей её, Марк. Прямо сейчас. И всё закончится. Вертолет заберет тебя с крыши «Плазы» через пять минут. Ты улетишь в новую жизнь. А она останется здесь, в грязи, где ей и место.

Толпа расступилась. Люди инстинктивно чувствовали, где находится эпицентр. Мы с Еленой оказались в пустом круге диаметром в десять метров. Сотни глаз смотрели на нас.

Надежда — это самая жестокая форма пытки. Когда человека бьют кнутом, он знает, что делать: терпеть или умереть. Но когда ему показывают пряник и говорят «просто предай», его душа начинает гнить заживо. Надежда на спасение превращает героев в крыс быстрее, чем любой карцер.

Я медленно достал пистолет.

Рука не дрожала. Даже боль в плече отступила на второй план. Адреналин — лучший обезболивающий.

Я повернулся к Елене. Она стояла спокойно. Ветер трепал её волосы. В её глазах отражались огромные экраны с лицом Самойлова.

— Ты слышала предложение, — сказал я.

— Слышала, — кивнула она. — Щедрое предложение. Десять миллионов и амнистия. Я бы на твоем месте согласилась.

— Ты бы согласилась? — я поднял пистолет. Дуло смотрело ей в грудь.

— Конечно. Я же социопат. Для меня это простая арифметика. Моя жизнь против твоей. Твоя дороже.

Вокруг кто-то закричал. Кто-то начал звать полицию. Но никто не вмешался. Люди — стадные животные. Они смотрят шоу.

— Марк! — голос Самойлова грохотал с небес. — У тебя тридцать секунд. Снайперы уже на позициях. Если ты не сделаешь это сам, мы убьем вас обоих. Это твой единственный шанс выйти из игры победителем.

Я смотрел на Елену. Она знала про меня всё. Она знала, что я — конструкт. Она знала, что мои воспоминания — фейк. Если я убью её… я вернусь в матрицу. Я буду пить дорогой виски, спать на шелковых простынях и знать, что я — подделка. Но я буду жив.

Если я не убью её… мы умрем здесь, на этой площади, через полминуты.

— Чего ты ждешь? — спросила Елена. — Стреляй. Ты ведь хочешь этого. Ты хочешь вернуться в свой уютный кокон лжи.

— Заткнись, — прошипел я.

— Нет, Марк. Не заткнусь. Посмотри на меня. Я — твое зеркало. Если ты разобьешь зеркало, ты перестанешь видеть свое уродство. Это удобно.

Она сделала шаг ко мне. Уперлась грудью в ствол пистолета.

— Давай. Жми на курок. Докажи, что их программирование работает. Докажи, что ты — идеальная собака Павлова, которая пускает слюну по команде.

Я взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине площади как гром.

— Пятнадцать секунд! — отсчитывал Самойлов. — Марк, не будь идиотом! Она использует тебя! Она смеется над тобой!

Я посмотрел на экран. Самойлов больше не улыбался. Он был напряжен. Он хотел результата.

Я посмотрел на Елену. Она улыбалась. Той самой улыбкой. И она подмигнула. Едва заметно. Левым глазом.

И в этот момент я понял. Это не тест на верность. Это тест на интеллект.

Если я убью её, они убьют меня сразу же. Я — свидетель. Я — улика. Им не нужен живой Марк с десятью миллионами. Им нужен мертвый Марк, который «героически» устранил террористку, а потом «покончил с собой» от раскаяния. Самойлов врал. Как всегда.

— Десять секунд!

— Ты права, Лена, — сказал я громко, чтобы слышали все. — Я действительно хочу вернуться к комфорту.

— Правильный выбор, — сказал Самойлов. — Стреляй!

Я увидел красную точку лазерного прицела на лбу Елены. Снайпер ждал. Если я не выстрелю, выстрелит он.

Елена одними губами прошептала: «Вниз».

Свобода — это способность сказать «нет», когда весь мир кричит «да». Это способность нажать на тормоз, когда все ждут, что ты нажмешь на газ. Но иногда свобода — это просто способность сменить мишень.

Я резко развернулся. Не опуская пистолета, я перевел ствол с Елены на огромный экран. Прямо в гигантский, пиксельный лоб доктора Самойлова.

— Пошел ты, папа, — крикнул я.

И выстрелил.

Пуля, конечно, не могла повредить экран на такой высоте. Это был жест. Символ.

Но в ту же секунду, когда прогремел мой выстрел, Елена упала. Она рухнула на асфальт, как подкошенная.

Я замер. Я не стрелял в неё. Я стрелял в экран. Но она лежала неподвижно. Кровь начала расползаться под её головой темным нимбом.

Снайпер? Самойлов не стал ждать?

— Лена! — я бросился к ней, забыв про боль, забыв про толпу.

Я упал на колени рядом с ней. Её глаза были открыты и смотрели в небо. Пустые. Стеклянные. Во лбу — аккуратное, маленькое отверстие.

— Нет… — выдохнул я.

Экран погас. Голос Самойлова стих. Толпа взвыла от ужаса и бросилась врассыпную.

Я остался один в круге света от фонаря, с пистолетом в руке и трупом единственного человека, который меня понимал.

Я выполнил условия сделки. Я убил её. Даже если пуля была не моя. Для всех вокруг — это сделал я. Я стоял над телом, и понимал, что это конец. Точка невозврата пройдена.

Я поднял голову к черному небу, ожидая, когда прилетит моя пуля.

И тут свет погас везде. Не только экраны. Фонари. Окна домов. Светофоры. Весь центр города погрузился в абсолютную, непроглядную тьму. Блэкаут.

В этой тьме кто-то схватил меня за шиворот. Жестко, сильно. И знакомый голос, живой, теплый и саркастичный, прошептал мне прямо в ухо:

— Неплохая актерская игра, Марк. Но ты переигрываешь лицом. Вставай. У нас три минуты, пока перезагружаются их серверы.

Я дернулся. Рука на моем плече была сильной. Я пощупал темноту перед собой. Там, где лежал труп… было пусто.

— Ты… — выдохнул я в темноту.

— Голограмма, — шепнула Елена. — Я взломала проекторы городской рекламы за секунду до твоего выстрела. Ты убил пиксели, Марк. А снайпер выстрелил в пустоту, потому что я подменила ему картинку в прицеле. Бежим!

Мы бежали сквозь темный город. Хаос был повсюду. Вой сирен, крики людей, звон битого стекла — мародеры уже начали работать. Елена тащила меня за руку в метро. Турникеты не работали. Мы сбежали вниз по эскалатору. — Куда теперь? — спросил я, задыхаясь. — Ты инсценировала свою смерть. Для Самойлова ты мертва. — Для Самойлова — да, — ответила она, перепрыгивая через ограждение. — Но теперь мы идем к тому, для кого смерть не имеет значения. Мы вышли на платформу. Поездов не было. Но на путях стояла дрезина. Старая, ручная дрезина. И на ней сидел человек. В кепке таксиста. Он курил папиросу, и огонек освещал его лицо. Лицо человека с фотографии 1999 года. Профессор Демин. “Зеро”. — Садитесь, дети, — сказал он хриплым голосом. — Экспресс до преисподней отправляется. Следующая остановка — правда.