Глава 2. Урок труда и взглядов

— Ну же, Сева, чего замер? — пробасил отец Риды. — Гвоздь сам себя не вобьет. Держи его прямо, а не то пальцы свои аптекарские в лепешку превратишь.

Рида, тем временем присела на перевернутый ящик, неподалеку и начала развязывать узелок с едой. Она старалась делать вид, что полностью поглощена лепешками, но на самом деле не сводила глаз с Всеволода. Ей было забавно наблюдать за этим странным парнем. Он был ладным, сильным на вид, но в его движениях сквозила какая-то непривычная для этих мест осторожность.

Всеволод приставил гвоздь к древесине. Он вспомнил, как видел работу плотников в замковых конюшнях — они били легко и уверенно. Он замахнулся и ударил.

Дзынь! — молоток соскользнул, лишь слегка погнув шляпку. Гвоздь жалобно скрипнул и накренился.

— Эх ты, горе-лекарь, — засмеялась Рида, отламывая кусок лепешки. — Ты по нему не гладь, ты бей так, будто от этого гвоздя зависит твоя жизнь!

Всеволод закусил губу. В нём проснулось упрямство. Впервые в жизни у него что-то не получалось с первого раза, и виной тому была простая железка. Он поправил гвоздь, игнорируя занозу, которая впилась в большой палец, и ударил снова — на этот раз сильнее. Гвоздь вошел в дерево наполовину, но доска всё равно продолжала шататься.

— Силён, да не в ту сторону, — Томас отобрал у него молоток и двумя точными ударами вогнал гвоздь по самую шляпку. — Руки у тебя, Сева, к труду не привыкшие. Кожу не дубил, лопату не держал. Ты точно аптекарь? Или, может, сбежал из какого-нибудь богатого дома, где за тебя даже шнурки завязывают?

Всеволод почувствовал, как к лицу прилила краска. Он быстро спрятал руки за спину.

— Я… я много времени провожу за книгами, — нашелся он. — Знания требуют тишины, а не мозолей.

Рида подошла к ним, протягивая Всеволоду кусок теплой лепешки, внутри которой тянулся расплавленный сыр.

— Хватит тебе, папа, приставать к человеку. Помог — и ладно. Садись, Сева, поешь с нами. Книги книгами, а живот-то, небось, пустой.

Всеволод принял угощение. Хлеб был грубым, с привкусом отрубей, но он показался ему вкуснее всех изысканных блюд, что подавали на золотых подносах во дворце. Он сел на край телеги, чувствуя, как солнце припекает затылок.

— Расскажи, Рида, — заговорил он, стараясь отвлечь Томаса от расспросов, — давно вы здесь торгуете? Тяжело, наверное, каждый день из деревни ездить?

Рида вздохнула, убирая выбившуюся прядь огненных волос за ухо.

— Тяжело. Особенно сейчас, когда налоги на въезд в город подняли. Король-то наш, видать, думает, что золото на грядках растет, а не морковь. Стража лютует, каждый воз проверяют, будто мы там не репу везем, а измену государственную.

Всеволод поперхнулся лепешкой. Он знал о новых налогах — их предложила его старшая сестра на последнем совете, и он тогда просто промолчал, рассматривая пылинки в солнечном луче. Он и не думал, что для таких людей, как Рида и Томас, это вопрос выживания.

— Может, королю просто не докладывают, как вы живете? — тихо спросил он.

Рида горько усмехнулась.

— Да ему всё равно, Сева. Он в своем замке за высокими стенами сидит, а мы для него — просто цифры в долговых книгах. Вот если бы он хоть раз сам сюда пришел, без своей свиты…

Она не договорила. Со стороны площади раздался нарастающий топот копыт и резкий выкрик стражника:

— Именем короля! Всем оставаться на местах! Обыск торговых рядов!

Всеволод замер. В толпе замелькали синие плащи королевских гвардейцев. Сердце его забилось так сильно, что, казалось, оно проломит ребра. Если его сейчас найдут, Риду и Томаса обвинят в укрывательстве принца-беглеца.

— Что это они? — Томас встревоженно поднялся. — Никогда так рано не проверяли…

Всеволод быстро взглянул на Риду. Она смотрела на него — и в её глазах мелькнуло понимание. Она увидела его внезапную бледность и то, как он судорожно натянул капюшон.

— Сева? — шепнула она. — Ты чего так побелел? У тебя проблемы со стражей?

Всеволод почувствовал, как к горлу подкатил ком. Синие плащи гвардейцев мелькали уже в соседнем ряду, и он понимал: если его схватят здесь, в этой грязной рубахе, гнев сестры обрушится на всю рыночную площадь.

— Рида, — быстро шепнул он, поднимаясь и натягивая капюшон почти до самого носа. — Мне нужно уходить. Я… я случайно толкнул одного знатного господина в верхнем городе сегодня утром, видать, тот оказался мстительным и пожаловался страже. Не хочу, чтобы из-за меня на вас пала тень или вас обвинили в укрывательстве.

Рида посмотрела на него с тревогой, но в её глазах не было страха, только странное сочувствие. Она понимала, что в этом городе гнев знатного человека может стоить бедняку головы.

— Иди через задний проход, за рыбными лавками, — она быстро сунула ему в руку оставшуюся лепешку. — Там стражи меньше. И… береги себя, «аптекарь». Приходи к нам в деревню, в Красные Холмы. Спросишь кузнеца или Томаса-овощника, нас все знают. Там и увидимся, когда всё утихнет.

Всеволод кивнул, бросил последний взгляд на её огненные волосы и растворился в толпе прежде, чем первый гвардеец ступил под навес их лавки.

Возвращение во дворец было тяжелым. Пробравшись через потайной лаз и переодевшись в шелка, Всеволод чувствовал себя предателем. Стены замка, которые раньше казались надежными, теперь давили своей холодностью.

Он направился прямиком в малый кабинет своей старшей сестры, принцессы Изольды. Она сидела за массивным столом, заваленным свитками и отчетами казначеев. Увидев брата, она даже не подняла головы, продолжая что-то быстро писать.

— Где ты был, Всеволод? — голос её звучал как хруст льда. — Гвардия обыскала полгорода. Ты сорвал урок фехтования и встречу с послом.

Всеволод подошел к столу и, вопреки этикету, оперся о него руками, заставляя сестру посмотреть на него.

— Я был там, где живут люди, Изольда. На рынке. И я видел, как они смотрят на твои новые указы.

Изольда отложила перо и выпрямилась. Её глаза сузились.

— Мои указы спасают казну от банкротства. Война на границе требует золота.

— Твои указы убивают тех, кто эту казну наполняет! — Всеволод почти кричал. — Ты подняла налог на въезд в город. Крестьяне не могут продать свой урожай, им нечем кормить детей! Я видел старика, который трясется за каждую монету, потому что завтра ему не на что будет купить зерно для посева. Ты сидишь здесь и видишь только цифры, а за каждой цифрой — живая душа!

Изольда встала, её аура властности заполнила комнату.

— Ты еще слишком молод и романтичен, Всеволод. Управлять государством — это не лепешки на рынке есть. Если мы не соберем налоги, нас завоюют через месяц, и тогда твоим крестьянам будет еще хуже.

— Есть другие способы, — Всеволод старался говорить спокойнее, хотя внутри всё кипело. — Урежь расходы на балы, на свои новые платья, на золотую сбрую для гвардейцев. Но не трогай тех, у кого и так ничего нет. Я не позволю тебе превращать наш народ в нищих.

Изольда долго смотрела на брата, пораженная его внезапной твердостью. Раньше он никогда не вникал в государственные дела.

— Вот как? — усмехнулась она. — Что ж, если ты такой защитник обездоленных, завтра ты сам поедешь со мной на совет казначеев. Посмотрим, как твои «пламенные речи» справятся с пустыми сундуками.

Всеволод кивнул. Он знал, что это будет трудный бой, но перед глазами у него стояла Рида с её смелыми глазами. Он пообещал себе, что вернется в Красные Холмы не просто как Сева-аптекарь, а как человек, способный изменить их жизнь.

Всеволод вернулся в свои покои, но стены, обитые бархатом, казались ему клеткой. Его мысли были в Красных Холмах. Он должен был убедиться, что Рида и её отец в порядке, и, возможно, рассказать ей о том, что он пытается сделать на совете.