Глава 36: Зима между ними

Эта осень не уходила — она гнила. Время превратилось в бесконечную череду серых рассветов и ледяных дождей, размывающих границы между небом и выжженной степью.

Разрыв.

Яромир уехал на рассвете, спустя три дня после казни. Без прощального пира, без благословения Ольги, без единого слова, обращенного к человеку, который ждал его в тени конюшен. Он просто вскочил в седло, вонзил шпоры в бока коня и исчез в тумане вместе с большим отрядом гридней.

Он не оборачивался. Он знал: если обернется и увидит рыжую голову на крепостной стене, его решимость рассыплется в прах.

Грязь и сталь (Октябрь — Ноябрь)

Сентябрьские дожди сменились октябрьской слякотью. Яромир искал боя с остервенением обреченного. Он метался вдоль границ, настигая мелкие отряды кочевников, врываясь в схватку первым, не заботясь о щите.

Ночь под Переяславлем была сырой и тяжелой. Дождь, шедший весь день, наконец утих, но воздух всё еще висел влажной пеленой, пропитанной запахом мокрой земли, дыма и крови. Костер трещал лениво, выплевывая редкие искры в черноту.

Яромир сидел чуть в стороне от остальных. Он не снял кольчуги — она врезалась в плечи, тянула вниз, но это было даже кстати. Тяжесть снаружи хоть как-то заглушала ту, что разливалась внутри.

Его руки двигались ровно и бездумно. Лезвие скользило по точильному камню с сухим, размеренным скрежетом. Снова. И снова. Металл уже давно был чист, но он продолжал.

Рядом кто-то тихо переговаривался, кто-то смеялся глухо, устало. Жизнь лагеря текла своим чередом. Но до Яромира она не доходила — словно между ним и остальными стояла невидимая стена.

Он поднял взгляд на огонь.

Пламя дернулось, вытянулось вверх — и на миг стало другим.

Не костром.

Плахой.

Мокрые доски.

Темное пятно, которое не успели смыть.

Тонкая шея под лезвием.

Яромир сжал челюсть.

Скрежет камня по стали стал резче.

Он моргнул — видение исчезло. Остался только огонь.

— Княжич, — негромко окликнул его один из гридней. — Может, отдохнешь? Завтра опять в степь.

Яромир не сразу ответил. Его пальцы остановились на рукояти меча, сжимая её так, что побелели костяшки.

— Спи, — коротко бросил он, не глядя. — Завтра вам силы понадобятся.

Гридень замолчал. В его голосе не было ни возражения, ни обиды — только осторожность. Та самая, что появляется, когда человек чувствует: перед ним уже не тот, кого он знал.

Тишина снова сомкнулась вокруг.

Яромир провел большим пальцем вдоль лезвия. Осторожно, почти нежно. Сталь была холодной. Чистой.

“Не отмывается”, — всплыло в памяти.

Он резко окунул руки в стоящую рядом бадью с дождевой водой. Вода плеснула, холод обжег кожу. Он потер ладони — сильно, до боли.

На коже не было крови.

Но он всё равно чувствовал её.

Яромир медленно выдохнул и выпрямился. Взгляд стал пустым, сосредоточенным.

— Завтра на рассвете выходим раньше, — сказал он уже громче, так, чтобы слышали все. — Пойдут слухи, что мы отступили. Пусть думают.

В голосе не было ни усталости, ни сомнения. Только сталь.

Где-то в темноте фыркнула лошадь. Костер осел, выбросив вверх сноп искр.

Яромир снова посмотрел в огонь.

На этот раз он видел только пламя.

И это было хуже.

———————————————-

Камыши стояли стеной — высокие, сырые, с острыми краями листьев, которые резали лицо и руки при каждом движении. Лошади хрипели, вязли копытами в черной жиже у берега. Всё произошло слишком быстро.

Крик.

Всплеск.

Тень из камыша.

Яромир не думал.

Он врезался в врага на полном ходу, сбивая его с седла. Оба рухнули в грязь. Вода плеснула в лицо, забивая дыхание.

Чужак успел схватиться за нож, но Яромир уже был сверху.

Первый удар — в бок.

Глухо.

Сквозь кожу и ткань.

Второй — выше.

Третий — куда попало.

Он бил коротко, резко, не давая телу под ним даже вдохнуть. Грязь смешалась с кровью, превращаясь в липкую, темную кашу под коленями. Враг дернулся, захрипел, попытался что-то сказать — слова захлебнулись.

Яромир не слышал.

Он не видел лица.

Только движение.

Только цель.

Только необходимость закончить.

Рука поднималась и опускалась снова. И снова.

— Хватит!

Чья-то хватка вцепилась в его запястье. Жёстко, до боли.

Яромир дернулся, пытаясь вырвать руку, но хватка не ослабла.

— Довольно, княжич!

Ратибор.

Голос был рядом, реальный, тяжелый, как удар щита. Он рванул Яромира на себя, оттаскивая от уже неподвижного тела.

Кинжал выскользнул из пальцев и с чавкающим звуком упал в грязь.

На мгновение всё стихло.

Только хриплое дыхание.

Шорох камышей.

Далёкий плеск.

Яромир поднял голову.

И посмотрел на Ратибора.

В его глазах не было ни злости, ни азарта боя, ни даже усталости.

Пусто.

Выцветший, мёртвый взгляд, в котором не за что было зацепиться.

Ратибор замер. Его пальцы всё ещё сжимали запястье Яромира, но хватка невольно ослабла. Он видел бойцов. Видел ярость. Видел страх.

Но такого — нет.

— Он уже был мёртв, — глухо сказал Ратибор.

Яромир не ответил.

Он медленно перевел взгляд на тело под собой. На разбросанные руки. На лицо, заляпанное грязью и кровью.

Ничего не дрогнуло.

Он оттолкнулся от земли и встал, даже не пытаясь отряхнуться. Кольчуга тянула вниз, сапоги чавкали при каждом шаге.

— Дальше, — коротко бросил он, поднимая меч. — В камышах ещё есть.

Голос был ровным. Чужим.

Ратибор смотрел ему в спину, не двигаясь.

И впервые за всё время похода ему стало по-настоящему не по себе.

——————————————

Он бежал не от Ольги и не от долга.

Он бежал от памяти.

От тепла чужих рук на своей коже.

От тихого голоса в темноте.

От того, кем он был рядом с ним.

Это тепло жгло сильнее каленого железа.

И единственное, что могло его заглушить —

была сталь.

—————————————-

Ветер на валах был сырой, колючий. Он тянул с юга запах гнили, мокрой травы и далёкого дыма — там, где дорога тонула в грязи и исчезала за холмами.

Эйрик стоял, упершись руками в холодное дерево частокола.

Он приходил сюда каждое утро.

Всегда один и тот же час.

Всегда один и тот же взгляд — туда, вниз, на дорогу.

Будто если смотреть достаточно долго — она отдаст то, что забрала.

Позади скрипели доспехи. Варяги Черной Стражи держались на расстоянии — не по приказу, а по чувству. Их вожак изменился. Стал тише.

Сарказм, которым он раньше резал воздух, как ножом, теперь появлялся редко. И когда появлялся — бил точнее.

Бьёрн подошёл, остановился рядом. Плюнул в сторону, растер сапогом.

— Долго ещё будешь тут стоять? — бросил он, не глядя. — Или поедешь за ним?

Эйрик не ответил сразу.

Внизу по дороге медленно тянулась телега. Колёса вязли, лошадь спотыкалась. Ничего особенного. Просто жизнь.

Он смотрел, как она исчезает в серой дымке.

Пальцы в перчатках сжались. Кожа тихо скрипнула.

— Нет.

Одно слово. Ровное. Тяжёлое.

Бьёрн хмыкнул.

— Не похоже на тебя.

Эйрик чуть склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то внутри.

— Я знаю, где он, — тихо сказал он. — И знаю, что он делает.

Он провёл большим пальцем по краю перчатки, будто проверяя, не осталось ли на ней чего-то невидимого.

— Он сейчас не врагов рубит.

Пауза.

— Он себя режет.

Ветер ударил сильнее, тронув волосы.

Бьёрн посмотрел на него внимательнее, чем обычно.

— И ты просто стоишь?

Эйрик наконец отвёл взгляд от дороги.

— Если я пойду к нему сейчас… — он на мгновение замолчал, подбирая не слова — ощущение. — Он или упрётся в меня, как в щит. Или начнёт оправдываться.

Он качнул головой.

— Ни то, ни другое ему не нужно.

Снова взгляд на юг.

Долгий. Тяжёлый.

— Пусть сначала выдержит сам.

Тишина повисла между ними.

Где-то внизу закричала птица.

Бьёрн больше ничего не сказал. Он просто развернулся и ушёл, оставив Эйрика одного на ветру.

Тот стоял, не двигаясь.

И только когда шаги стихли, его рука медленно сжалась в кулак — так сильно, что кожа перчатки затрещала.

Он не отводил взгляда от дороги.

Будто боялся, что если отвернётся —

тот, кого он ждёт, появится… и уйдёт, не дождавшись.

———————–

Эйрик ломался — тихо, без звука.

Это не было видно в строю, не было слышно в голосе. Он так же отдавал приказы, так же стоял на валу, так же смотрел на людей — прямо, тяжело.

Но злость в нём не уходила.

Она сидела глубже.

На Ольгу — за её холодный ум.

На богов — за то, что смотрят и молчат.

На этот город — за то, что держит и не отпускает.

Иногда ему хотелось просто сесть в седло и уйти.

Без слов.

Без разрешения.

Он знал дорогу.

Знал, где искать.

И всё равно не двигался.

Стоял.

Ждал.

———————————

Белое безмолвие (Декабрь)

Первый снег выпал ночью — тяжелый, влажный, он мгновенно скрыл под собой грязь дорог и пепел сожженных сел. Зима пришла внезапно, сковав Днепр льдом.

——————————————-

Яромир настиг зиму в степи.

Снег падал редкий, колючий, таял, едва коснувшись кожи. Он снял перчатку — сам не зная зачем — и подставил ладонь.

Белые хлопья ложились на пальцы, на сбитые костяшки, на потемневшую, въевшуюся в кожу кровь… и исчезали.

Он смотрел, как они тают.

Слишком быстро.

Без следа.

Яромир сжал руку в кулак.

Холод уже не резал. Не бодрил. Он просто был — такой же ровный и глухой, как внутри.

Где-то за спиной храпнули кони, звякнула сбруя. Люди ждали приказа.

Он медленно натянул перчатку обратно.

— Сворачиваемся, — сказал он, не повышая голоса. — Идём на Киев.

Никто не спросил почему.

Яромир развернул коня.

Бежать больше было некуда.

————————————————

Возвращение.

Киев спал под толстым слоем снега, когда ворота Детинца со скрипом разошлись перед измотанным отрядом. Кони, обросшие инеем, едва переставляли ноги.

Яромир въехал в город тенью самого себя. Лицо осунулось, обросло жесткой тёмной щетиной, взгляд стал тяжёлым, как свинец.

Он проехал мимо казарм Черной Стражи.

Он знал, что Эйрик там. Чувствовал его присутствие кожей — как жар от печи в морозный день.

Рука на поводьях чуть дернулась.

Конь сбился с шага.

Яромир почти повернул голову.

Почти.

В окне караулки мелькнул силуэт.

Эйрик стоял, прислонившись лбом к замерзшему стеклу. Его дыхание оставляло на нём мутные пятна, которые тут же схватывал мороз.

Он не вышел.

Не позвал.

Только смотрел.

Яромир сжал поводья сильнее, выравнивая шаг.

И поехал дальше.

К терему.

Между ними было всего тридцать шагов.

И зима.

———————————–

Яромир не пошел к нему в ту ночь.

Он вошёл в свои покои — пустые, выстуженные, как и он сам. Не раздеваясь, опустился в кресло. Долго сидел, глядя в темноту.

Когда закрыл глаза — не сразу понял, что это значит.

Сон накрыл резко, как удар.

И так же резко отпустил.

Он дернулся, просыпаясь, стиснув зубы, будто снова стоял на помосте.

Больше он не пытался.

Просто сидел. До рассвета.

—

Эйрик в это время был в казарме.

Сидел на койке, согнувшись, упершись локтями в колени. В руке — тот самый детский лапоть, найденный на пепелище.

Он провёл большим пальцем по обугленному краю.

Медленно.

Ещё раз.

Ткань была жёсткой, ломкой.

Он сжал её сильнее.

На миг закрыл глаза — и сразу открыл.

—

Они оба были в Киеве.

Под одной зимой.