Мамин дневник

    Дина нашла дневник в понедельник утром — случайно, не искала.
    Она искала зарядку от старого плеера — того самого, с которым ходила на пробежки два года назад и про который вспомнила в воскресенье ночью, когда не могла заснуть. Зарядка была где-то в ящике стола — в том нижнем, широком, куда складывалось все, что не знаешь куда деть. Провода, старые батарейки, ключи от непонятных замков, инструкция к микроволновке которую они купили шесть лет назад.
    Она вытащила ящик до конца и поставила на пол.
    Зарядки не было. Была пачка старых открыток — с днем рождения, с рождеством, одна с видом Ниагарского водопада, такая же как магнит на холодильнике. Был моток скотча, засохший, ни на что не годный. Была расческа с обломанными зубьями. И на самом дне — под всем этим, под слоем бумаг и мелкого мусора — лежала тетрадь.
    Обычная, в клетку, с коричневой обложкой. Потрепанная — углы загнуты, корешок треснул. На обложке ничего не написано.
    Дина взяла ее.
    Открыла наугад.
    Почерк был незнакомым — округлым, с наклоном влево, буквы немного разные по высоте. Не папин — папа писал прямо и мелко. Не ее — она писала угловато.
    Она перевернула несколько страниц. Даты вверху — давние, двенадцать-тринадцать лет назад. Записи короткие, иногда одна строчка, иногда полстраницы. Не дневник в обычном смысле — скорее заметки, мысли, что-то между записной книжкой и письмом самой себе.
    Дина закрыла тетрадь.
    Положила обратно в ящик.
    Потом вынула снова.
    Она сидела на полу своей комнаты — ящик рядом, тетрадь в руках — и смотрела на коричневую обложку. За окном было серое октябрьское утро. Папа уже уехал на работу — она слышала, как хлопнула дверь гаража в половине восьмого. Мэгги была внизу — оттуда доносился тихий запах кофе и что-то еще, сладкое.
    Дина положила тетрадь на стол.
    Не в ящик — на стол, отдельно. Как что-то, что требует места.
    И пошла вниз завтракать.
   
    На кухне пахло вареными грушами и корицей.
    Мэгги стояла у плиты — помешивала что-то в небольшой кастрюльке. На столе стояли две мисочки, рядом тарелка с тостами и баночка с медом — темным, почти коричневым, не тем светлым из супермаркета.
    — Доброе утро, — сказала Мэгги.
    — Угу. — Дина подошла к холодильнику, взяла сок. — Что это?
    — Овсянка с грушами. Груши я варила отдельно — с корицей и кардамоном.
    — Кардамон?
    — Индийская специя. У него немного смоляной запах. Ты его уже чувствовала — в тажине был тоже.
    Дина налила сок, поставила стакан на стол. Подошла к кастрюльке и заглянула — груши плавали в светлом сиропе, мягкие, почти прозрачные. Пахло хорошо — тепло, пряно, по-зимнему, хотя зима еще не пришла.
    — Откуда рецепт?
    — Скандинавский завтрак. Я искала что-то для холодного утра.
    — У нас каждое утро холодное.
    — Я знаю, — сказала Мэгги. — Поэтому искала.
    Дина села на свое место. Мэгги разложила овсянку по мискам, выложила сверху груши, полила сиропом. Тост к каждой миске — и мед рядом.
    За окном по Элм-стрит прошла миссис Флинн с пакетами — торопилась, не смотрела по сторонам. Клен стоял голым. Небо было серым и низким, как потолок в слишком маленькой комнате.
    Дина ела и думала о тетради.
    Она лежала на столе наверху — коричневая, потрепанная, с почерком, который она не знала и который был мамин. Двенадцать лет она была в ящике под зарядками и расческами. Папа знал, что она там? Или забыл? Или оставил специально — как фотографии в коробке под надписью РАЗНОЕ?
    — Мэгги, — сказала она.
    — Да.
    — Папа знает про все вещи мамы, которые в доме?
    Мэгги посмотрела на нее — внимательно, без спешки.
    — Наверное не все, — сказала она. — Почему ты спрашиваешь?
    — Просто. — Дина взяла ложку, опустила в овсянку. — Он же убрал фотографии. Я думала он убрал все.
    — Люди убирают то что видят, — сказала Мэгги. — Остальное остается.
    Дина ела и думала об этом. Остальное остается — это было точно. Ящик с зарядками и дневником. Шестнадцать магнитов на холодильнике. Часы в гостиной которые стоят в четыре семнадцать.
    Она вдруг вспомнила про часы.
    — Мэгги. Часы в гостиной — ты видела?
    — Да.
    — Они не идут три года.
    — Я знаю. Нужна батарейка формата АА.
    — Ты купишь?
    — Если хочешь.
    Дина подумала секунду.
    — Купи.
    Мэгги кивнула — коротко, деловито, как будто это было решено давно и просто ждало озвучивания. Она взяла блокнот с подоконника — тот самый, бумажный, для списков — и написала: батарейка АА, 2 шт.
    Дина смотрела на нее. На то как она пишет — аккуратно, быстро, убирает ручку обратно за обложку. Маленький жест, ничего особенного. Но что-то в нем было от человека, который живет в доме по-настоящему, не в гостях.
    Она доела овсянку, поставила миску в раковину.
    — Спасибо, — сказала она.
    — На здоровье.
    Дина пошла наверх. Взяла рюкзак. Посмотрела на тетрадь, которая лежала на столе.
    Убрала ее в ящик обратно.
    Потом подумала — и взяла снова. Положила на полку между книгами — не спрятала, просто поставила. Чтобы была видна.
   
    В школе был обычный понедельник — химия, история, английский, физкультура которую Дина не любила не потому что ленилась, а потому что переодеваться в раздевалке в присутствии тридцати человек казалось ей идеей с изъяном.
    На перемене они сидели на ступеньках у запасного выхода — Дина, Итан, Софи. Итан ел яблоко. Софи рассказывала, что Джейк Моррис написал ей вчера вечером и что она ответила через двадцать минут — не сразу, чтобы не казаться слишком заинтересованной, но и не слишком долго.
    — Двадцать минут — это правильно? — спросила она.
    — Откуда я знаю, — сказала Дина.
    — Мэгги говорила, что надо написать первой.
    — Ты написала.
    — Он ответил.
    — Значит работает.
    Софи удовлетворенно кивнула. Итан доел яблоко, бросил огрызок в урну с третьей попытки.
    — Дин, — сказал он, — ты как?
    — Нормально.
    — После вчерашнего с фотографиями.
    Дина посмотрела на него. Она написала ему вечером — коротко, просто «папа показал фотографии мамы». Больше ничего.
    — Нормально, — повторила она. — Странно. Она похожа на меня. Или я на нее.
    — Это одно и то же, — сказал Итан.
    — Нет. Она была первая.
    Итан подумал над этим и кивнул — согласился.
    — И как?
    — Не знаю. — Дина смотрела на баскетбольный щит напротив — облупившийся, с ржавым кольцом. — Я нашла ее дневник сегодня утром. В ящике стола.
    Пауза.
    Итан и Софи смотрели на нее.
    — Читала? — спросила Софи.
    — Нет. Открыла и закрыла.
    — Почему?
    Дина не знала, как объяснить. Потому что было страшно — нет, не так. Потому что не была готова — ближе. Потому что если начать читать, то это уже нельзя будет не читать, и все что там написано останется внутри навсегда, и она не знала готова ли к тому что там написано.
    — Просто не стала, — сказала она.
    Итан молчал — тем своим правильным молчанием, которое не требовало ничего.
    — Мэгги знает? — спросил он наконец.
    — Нет.
    — Расскажешь?
    Дина подумала.
    — Не знаю, — сказала она.
    Звонок прервал разговор.
   
    После школы она пошла не домой.
    Она сама не поняла, когда приняла это решение — может на последнем уроке, может когда выходила из школы и повернула не направо, а налево. Ноги сами пошли по Черри, потом на Элм, и она уже стояла перед крыльцом миссис Картер прежде чем успела передумать.
    Миссис Картер сидела — как всегда, как всегда, как будто она никуда не уходила с этого крыльца за все эти годы. Бордовое пальто, кружка, взгляд в никуда. Дина остановилась у калитки.
    — Можно к вам?
    Миссис Картер посмотрела на нее — без удивления.
    — Заходи.
    Калитка была деревянной, с железной щеколдой, тугой — Дина поднажала, и она открылась с коротким скрипом. Дорожка к крыльцу была выложена плоскими камнями — между ними росла побуревшая трава. По краям стояли пустые горшки из-под летних цветов.
    Дина поднялась на крыльцо. Огляделась — здесь был второй стул, деревянный, тот самый на котором сидела Мэгги. С шатающейся ножкой.
    — Садись, — сказала миссис Картер. — Кофе будешь?
    — Нет, спасибо.
    — Чай?
    — Тоже нет.
    — Тогда просто посиди.
    Дина села. С этого крыльца дом Коллинзов выглядел иначе — меньше, уютнее. Видны были оба клена в саду, куст сирени, окно кухни. В кухонном окне горел свет — Мэгги была дома.
    Миссис Картер пила кофе и молчала. Не требовала объяснений, не спрашивала зачем пришла. Просто сидела рядом — и в этом была своя особенная вежливость, которой Дина не ожидала.
    — Вы давно живете здесь? — спросила Дина наконец.
    — Сорок три года.
    — С тех пор как наш дом построили?
    — Наш дом старше. — Миссис Картер кивнула на дом Коллинзов. — Ваш построили в семьдесят восьмом. Я уже здесь жила.
    — Значит вы видели всех, кто там жил.
    — Всех.
    Дина смотрела на кухонное окно. Силуэт Мэгги — темный, размытый через стекло — двигался внутри. Что-то делала у плиты.
    — Расскажите мне про маму, — сказала Дина.
    Миссис Картер не удивилась. Отпила кофе — медленно, как человек, который не торопится, потому что никогда не торопится.
    — Что именно хочешь знать?
    — Все. — Дина подумала. — Нет, не все. Что она была за человек. Не факты — это я могу у папы спросить. Что она была за человек.
    Миссис Картер поставила кружку на перила.
    — Она была живая, — сказала она. — Это первое что про нее думаешь. Не красивая, не умная — хотя и то и другое тоже. Просто очень живая. Вот идет по улице — и видно, что у нее внутри что-то происходит все время. Мысли, чувства, что-то. Она не умела быть просто так, для фона.
    Дина слушала.
    — Она любила разговаривать, — продолжала миссис Картер. — Не болтать — именно разговаривать. Могла остановиться у калитки и говорить час. Про книгу, которую читала, про что-то что увидела в городе, про Дину маленькую. — Пауза. — Она тебя очень любила. Это было видно даже когда ты была совсем маленькой и просто сидела у нее на руках — она смотрела на тебя так как смотрят на что-то важное.
    Дина не говорила ничего.
    — Она была непростой, — сказала миссис Картер. — Это честно, надо сказать. Она переживала все слишком сильно — и хорошее и плохое. Если радовалась — то до краев. Если расстраивалась — то насовсем, хотя потом проходило. Том с ней не всегда справлялся. Он человек ровный, спокойный — а она другая.
    — Они ссорились?
    — Все ссорятся. — Миссис Картер взяла кружку. — Они мирились быстро. Она не умела держать обиду — это редкое качество.
    Дина думала о папе, который держит обиды молча и не говорит о них вообще. И о себе — о том держит ли она обиды. Наверное, держит. Или прячет, что не совсем то же самое.
    — Она пела, — сказала Дина. — Вы говорили Мэгги.
    — Да. — Миссис Картер немного помолчала. — Вечерами, на крыльце. Тихо, себе под нос. Что-то старое — я думала это из детства, что-то что ей пели, когда она была маленькой. Такие вещи помнят всю жизнь.
    — Вы знаете что именно?
    — Нет. Я слышала мелодию, не слова.
    Дина смотрела на кухонное окно. Мэгги теперь стояла неподвижно — наверное читала рецепт или просто думала, непонятно.
    — Она умела молчать? — спросила Дина.
    Миссис Картер посмотрела на нее — с тем выражением с которым смотрят, когда вопрос неожиданно точный.
    — Умела, — сказала она. — Не все умеют молчать правильно. Она умела — садилась рядом и молчала так, что это не давило. Это редко бывает.
    Дина подумала о Мэгги, которая выходила на крыльцо и говорила «холодно» и уходила обратно. О Мэгги, которая сидела в кресле пока они смотрели фотографии и не говорила ничего лишнего. О правильной дистанции.
    — Миссис Картер, — сказала она медленно, — вы знали что у нее было больное сердце?
    — Никто не знал. — Голос стал тише. — Она сама не знала. Врачи потом сказали, что это врожденное, просто не проявлялось. — Пауза. — Это было в марте. Утро, Том был на работе. Ты была в садике. Она позвонила мне — просто так, поговорить. Мы разговаривали минут двадцать. Потом она сказала, что немного устала и ляжет. И все.
    Дина не двигалась.
    — Вы были последней кто с ней разговаривал?
    — Я думаю да.
    — О чем вы говорили?
    Миссис Картер долго молчала — не потому что не помнила, а потому что помнила слишком хорошо.
    — О тебе, — сказала она наконец. — Она говорила, что ты начала говорить целыми предложениями. Что накануне спросила «а почему небо не падает» и что она не знала, как ответить. — Маленькая улыбка — едва заметная, в уголках глаз. — Она смеялась. Говорила, что ты будешь задавать трудные вопросы всю жизнь.
    Дина смотрела на Элм-стрит — на фонарный столб, на мокрый асфальт, на дом напротив с белыми наличниками и почтовым ящиком COLLINS.
    «А почему небо не падает».
    — Спасибо, — сказала она тихо.
    — Не за что.
    Она встала. Спустилась с крыльца, взялась за щеколду.
    — Дина, — сказала миссис Картер.
    Она обернулась.
    — Она была рада, что ты спросила.
    Дина кивнула. Открыла калитку — та снова скрипнула — и пошла через улицу к дому.
   
    Мэгги была на кухне — чистила морковь над раковиной. Морковь была оранжевой, крупной, зимней. На столе лежала свекла, луковица, кусок сельдерея.
    — Борщ? — спросила Дина с порога.
    — Украинский суп, — сказала Мэгги. — Я нашла несколько версий — выбрала ту, где много овощей и мало мяса. Томится долго, часа три.
    — Три часа?
    — Хороший борщ не торопится.
    Дина повесила куртку, поставила кроссовки. Прошла на кухню и взяла стакан с водой. За окном миссис Картер еще сидела на крыльце — маленькая фигура в бордовом.
    — Ты была у нее? — спросила Мэгги.
    — Да.
    — Долго разговаривали?
    — Полчаса примерно.
    Мэгги кивнула — не спрашивая подробностей. Продолжала чистить морковь — методично, длинными полосками. Кожура падала в раковину.
    — Она рассказывала тебе про маму? — спросила Дина.
    Пауза — короткая.
    — Ты спрашивала?
    — Да.
    — И?
    Дина поставила стакан. Смотрела на свеклу на столе — темно-красную, почти фиолетовую, со следами земли на боку.
    — Она рассказывала мне маленькой «почему небо не падает», — сказала Дина. — Миссис Картер это запомнила.
    Мэгги перестала чистить. Обернулась.
    — Это хорошее воспоминание, — сказала она.
    — Странное. — Дина помолчала. — Но да. Хорошее.
    Мэгги положила морковь. Вытерла руки. Взяла свеклу и начала ее мыть — под холодной водой, тщательно, смывая землю с каждой складки.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Откуда ты знаешь про маму так много.
    Это прозвучало не как вопрос — без вопросительной интонации. Просто утверждение, которое ждало ответа.
    Мэгги держала свеклу под водой. Темно-красная вода стекала по ее рукам.
    — Том рассказывал, — сказала она.
    — Много рассказывал?
    — Да.
    — Все что ты знаешь — от него?
    Пауза.
    — В основном.
    Дина смотрела на нее. На воду, которая текла. На свеклу в руках.
    — В основном, — повторила она.
    Мэгги выключила воду. Положила свеклу на доску. Взяла нож.
    — Дина, — сказала она.
    — Что.
    — Есть вещи которые тебе лучше спросить у папы.
    — Я спрошу, — сказала Дина. — Но сначала тебя.
    Мэгги смотрела на свеклу. Потом на Дину. Ее лицо было ровным — как всегда, как всегда — но что-то в нем было другим. Не напряжением, не страхом. Чем-то что Дина не умела назвать.
    — Не сейчас, — сказала Мэгги.
    — Почему?
    — Потому что это разговор, для которого нужно время. И папа должен быть рядом.
    Дина смотрела на нее долго. Мэгги не отвела взгляд.
    — Хорошо, — сказала Дина наконец.
    Она взяла рюкзак и пошла наверх. На лестнице остановилась — там, где третья ступенька скрипит громче всего — и постояла секунду.
    Потом поднялась к себе.
   
    Тетрадь лежала на полке между книгами — коричневая, потрепанная. Дина взяла ее и села на кровать.
    Открыла на первой странице.
    Дата вверху — тринадцать лет назад, январь. Значит Дине тогда было три года. Почерк тот же — округлый, с наклоном влево.
    Она читала медленно — не потому что почерк был трудным, а потому что хотела читать медленно. Мама писала про зиму — про то что в январе Милфорд становится меньше, люди сидят дома и улица пустая. Про то, что Дина научилась рисовать круги и считает это большим достижением. Про то, что Том купил новый инструмент для гаража и теперь проводит там вечера.
    Это было обычно. Это было живо.
    Дина перевернула несколько страниц.
    Март. Меньше месяца до.
    «Сегодня Дина спросила меня почему у кошек мягкие лапы. Я сказала, что не знаю. Она подумала и сказала “наверное, чтобы тихо ходить”. Мне кажется она права».
    Дина закрыла глаза.
    Посидела так несколько секунд. Потом открыла.
    Перевернула еще страницы — к концу. Записи становились реже, короче. Не потому что меньше думала — наоборот, чувствовалось что думала больше, просто меньше умещалось в слова.
    Предпоследняя запись — за три дня до.
    «Дина сегодня весь день спрашивала “почему”. Почему трава зеленая, почему папа уходит на работу, почему у меня длинные волосы, а у нее нет. Я отвечала пока могла. Потом сказала, что не знаю. Она посмотрела на меня очень серьезно и сказала «окей». Как взрослый человек. Мне кажется самое трудное в этом — не объяснить. Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут. И доверять тому, что поймут».
    Дина сидела и смотрела в тетрадь.
    Фраза была там. Написанная рукой — округлым почерком с наклоном влево. Не сказанная кому-то, не в разговоре — написанная себе, в тетради в клетку которая тринадцать лет пролежала в ящике под расческой с обломанными зубьями.
    И Мэгги знала ее.
    Знала именно эту фразу, именно этими словами.
    Дина не двигалась долго.
    За окном темнело — октябрь забирал свет рано и без предупреждения. Фонари на Элм-стрит зажглись один за другим. Где-то внизу Мэгги ходила по кухне — тихие шаги, звук кастрюли, запах борща, который поднимался на второй этаж.
    Телефон на столе молчал. Она не взяла его.
    Она сидела с тетрадью в руках и думала о том, как это возможно. Что Мэгги знала фразу, которую мама написала в тетради, которую никто не читал тринадцать лет. Том мог рассказать — мог, теоретически, если читал. Если помнил. Если вообще знал про тетрадь.
    Или.
    Или что-то другое.
    Она положила тетрадь на колени. Закрыла ладонью — не убирая, просто держа.
    Снизу доносился запах борща — густой, теплый, с томатами и свеклой. Скоро он будет готов. Они сядут за стол — все трое, с голубыми тарелками и нарезанным хлебом. И папа спросит «что сегодня» и Мэгги скажет «борщ», и он скажет «это что» и она объяснит.
    И все будет как обычно.
    Кроме того, что Дина теперь знала про фразу. И про тетрадь. И про то, что Мэгги сказала «не сейчас» и «папа должен быть рядом».
    «Есть вещи, которые тебе лучше спросить у папы».
    Дина посмотрела на тетрадь в своих руках.
    Последняя страница с записью — предпоследняя запись, три дня до. Была еще одна страница. Последняя запись — совсем короткая, одна строчка.
    Дина открыла.
    Дата — за день до.
    «Дина сегодня сказала «мама» и засмеялась сама над собой. Не знаю почему. Может просто понравилось, как звучит».
    Больше ничего. Следующие страницы — пустые, в клетку, белые.
    Дина сидела и смотрела на эту строчку долго — дольше чем на все остальные. Потом осторожно закрыла тетрадь. Встала. Поставила ее обратно на полку — между книгами, лицом к стене.
    Подошла к окну.
    На крыльце напротив было темно — миссис Картер ушла. Фонарь горел над калиткой, освещал пустой стул. Кружки не было — убрала.
    Дина смотрела на пустой стул.
    Потом на кухонное окно своего дома — там горел свет, теплый, желтый. Силуэт Мэгги двигался внутри — неторопливо, привычно.
    «Не сейчас. Папа должен быть рядом».
    Значит будет разговор. Значит есть что-то что нужно объяснять при папе.
    Значит Мэгги знает, что она знает.
    Дина постояла у окна еще минуту. Потом взяла телефон — не чтобы написать, просто взяла, подержала в руках. Положила обратно.
    Спустилась вниз.
   
    Борщ был темно-красным — почти бордовым, как пальто миссис Картер. Густым, с тонкими полосками свеклы и моркови, с петрушкой сверху. Мэгги поставила на стол сметану — в маленькой пиале, белую, густую.
    — Сметану кладут в борщ? — спросил папа.
    — В украинском — да. Можно не класть.
    — Нет, я положу. — Он взял ложку. — Просто уточнял.
    Они ели. Борщ был хорошим — Дина не удивилась. Кисловатым от томатов, сладковатым от свеклы, плотным. Хлеб шел хорошо — обычный, белый, из «Харта», никакого лаваша. Иногда простое лучше.
    — Как школа? — спросил папа у Дины.
    — Нормально. Химию повторяла на перемене с Итаном.
    — Пересдача когда?
    — В пятницу.
    — Готова?
    — Почти.
    Том кивнул. Взял хлеб. Посмотрел на Мэгги.
    — Ты сегодня чем занималась?
    — Готовила. Ходила в магазин. — Пауза. — Купила батарейку для часов в гостиной.
    Том посмотрел на нее — с тем легким удивлением.
    — Для каких часов?
    — Деревянные, на полке. Они стоят.
    — А, те. — Он немного помолчал. — Они давно стоят.
    — Я знаю.
    — Ты поставила?
    — Нет. Не знала в котором часу они остановились.
    — В четыре семнадцать, — сказал Том тихо.
    Дина посмотрела на него. Папа смотрел в тарелку.
    — Я запомнил, — сказал он. — Не знаю зачем. Просто запомнил.
    Тишина — короткая, не тяжелая.
    — Поставить на четыре семнадцать? — спросила Мэгги.
    — Нет. — Том поднял взгляд. — Поставь правильное время.
    Мэгги кивнула.
    После ужина Дина помогла убрать — отнесла тарелки, сложила салфетки. Папа пошел в гостиную — Дина слышала, как он переставляет часы, как щелкает батарейный отсек. Потом тихий звук — часы пошли. Тихое тиканье, которого она не слышала три года.
    Она стояла у раковины и слушала.
    Мэгги мыла посуду рядом. Молчала.
    — Мэгги, — сказала Дина тихо — так чтобы папа не услышал из гостиной.
    — Да.
    — Я нашла мамин дневник.
    Мэгги не остановилась — продолжала мыть тарелку. Но что-то изменилось — в плечах, в том, как она держала тарелку.
    — И?
    — Там была эта фраза. Про объяснить и дождаться. — Дина смотрела на воду. — Она написала ее сама. В тетради, которую никто не читал.
    Мэгги поставила тарелку в сушилку. Взяла следующую.
    — Я знаю, — сказала она.
    — Откуда?
    — Дина.
    — Откуда ты знаешь?
    Мэгги выключила воду. Обернулась. Смотрела на Дину — ровно, без паузы в треть секунды, просто смотрела.
    — Завтра, — сказала она. — Когда папа вернется с работы. Мы поговорим все трое.
    Из гостиной доносилось тиканье часов — тихое, ровное, как будто они никогда не останавливались.
    Дина смотрела на Мэгги.
    — Хорошо, — сказала она.
    Она пошла наверх. Легла на кровать не раздеваясь. Смотрела в потолок — на бледные звезды, которые в темноте светились ровно и без усилий.
    Из гостиной через закрытую дверь доносилось тиканье. Тихое, методичное, как будто отмеряло что-то.
    Завтра.
    Дина закрыла глаза.
    «Самое трудное — это дождаться пока они сами поймут».
    Она поняла.
    Или почти поняла.
Завтра — остальное.