Серьезный разговор

    Пересдача была в пятницу.
    В среду вечером Дина сидела за столом и смотрела в тетрадь с конфигурациями — смотрела, но не видела. Буквы и цифры были на месте, стрелки и схемы тоже, но между глазами и мозгом что-то не работало. Мысли уходили в сторону — к дневнику на полке, к фразе написанной округлым почерком с наклоном влево, к тому что Мэгги сказала позавчера: «завтра, когда папа вернется с работы».
    Вчера папа вернулся в половине седьмого. Они поужинали — Мэгги сделала греческий салат и запеченную рыбу, Дина ела и ждала. Разговора не было. Папа говорил про работу, Мэгги слушала, Дина смотрела в тарелку. Потом она поднялась к себе и долго лежала в темноте.
    Сегодня был вторник — нет, среда. Она путала дни с тех пор как нашла дневник.
    За окном Элм-стрит жила своей жизнью — машина у дома Флиннов, миссис Картер на крыльце с кружкой, ветер, который гнал по асфальту последние листья клена. Листьев почти не осталось. Дерево стояло совсем голым — черным, четким, немного торжественным.
    Телефон завибрировал.
    Итан: ты готовишься?
    Дина: пытаюсь
    Итан: переходные металлы?
    Дина: смотрю на них
    Итан: это не то же самое что учить
    Дина: я знаю
    Итан: дин
    Дина: что
    Итан: что-то случилось?
    Дина: нет
    Итан: ты врешь
    Дина: немного
    Итан: рассказывать будешь?
    Дина: потом
    Итан: окей. хром — 24 электрона, запомни аномалию
    Дина: почему аномалия
    Итан: потому что он нарушает правила. как ты.
    Дина: это комплимент?
    Итан: это наблюдение
    Дина смотрела на экран. Потом на тетрадь. Потом снова на экран.
    Хром нарушает правила — вместо того чтобы честно заполнять орбитали по порядку, он перебрасывает электрон чтобы получить более стабильную конфигурацию. Харрис на уроке говорил об этом — что природа предпочитает стабильность, что иногда для стабильности надо нарушить правило.
    Дина записала это в тетрадь.
    Потом закрыла учебник.
   
    Мэгги сегодня с утра переставляла мебель в гостиной.
    Не кардинально — просто сдвинула кресло на полметра влево, развернула торшер чуть иначе, переложила книги на нижней полке. Дина обнаружила это когда спускалась завтракать — остановилась в дверях гостиной и смотрела на перемены.
    Кресло теперь стояло ближе к окну. Торшер давал свет туда, где раньше был полумрак. Книги на нижней полке — те самые которые никто не читал годами — стояли корешками наружу и были протерты от пыли.
    — Ты переставила мебель, — сказала Дина.
    — Немного, — сказала Мэгги из кухни. — Свет был неудобным для чтения.
    — Кто здесь читает в кресле?
    — Пока никто. Но могут начать.
    Дина постояла в дверях. Часы на полке шли — тихо, методично, отмеряя время, которое они не отмеряли три года. Четыре семнадцать осталось в прошлом.
    На завтрак были вафли — настоящие, не замороженные, из вафельницы которую Мэгги нашла в нижнем шкафу за кастрюлями. Дина не знала, что у них есть вафельница.
    — Она была в шкафу, — сказала Мэгги. — За большой кастрюлей для варенья.
    — Мы варим варенье?
    — Нет. Но кастрюля есть.
    Вафли были хрустящими снаружи и мягкими внутри. Мэгги поставила рядом кленовый сироп и ягоды — размороженные за ночь, темно-синие, с сиропом, который из них вышел.
    — Откуда ягоды? — спросила Дина.
    — Из морозилки. Там был пакет — с июля лежал, никто не трогал.
    Дина посмотрела на ягоды. Папа купил их летом — собирался делать смузи, увлекся идеей здорового питания примерно на неделю. Потом забыл.
    Она взяла вафлю.
    За окном миссис Картер вышла на крыльцо — позже обычного, почти в девять. В другом пальто — темно-зеленом, длинном. Дина смотрела на нее и думала о том, что миссис Картер видела маму каждый день. Что они разговаривали у калитки — про книги, про Дину маленькую, про разное. Что последний разговор был по телефону за двадцать минут до.
    «Она говорила, что ты будешь задавать трудные вопросы всю жизнь».
    Дина доела вафлю. Запила чаем — с мятой, правильной крепости.
    — Мэгги, — сказала она.
    — Да.
    — Сегодня вечером нам надо поговорить.
    Мэгги смотрела на нее ровно.
    — Я знаю, — сказала она.
    — Я скажу папе.
    — Хорошо.
    Дина встала, поставила тарелку в раковину. Взяла рюкзак.
    — И пересдача послезавтра, — добавила она. — Напомни мне об этом вечером чтобы я не забыла позаниматься.
    — Напомню.
    Дина пошла к выходу. В прихожей надела куртку, поправила кроссовки. Левый улетел под вешалку — она подняла, поставила рядом с правым.
    — Дина, — сказала Мэгги из кухни.
    Она обернулась.
    — Удачи с хромом.
    Дина смотрела на нее секунду.
    — Откуда ты знаешь про хром?
    — Итан написал тебе вчера вечером. Ты была на кухне, телефон лежал на столе экраном вверх.
    — Ты читала мои сообщения?
    — Я видела слово «хром», когда проходила мимо. Больше ничего не читала.
    Дина помолчала.
    — Ладно, — сказала она. И вышла.
   
    Школа в среду была долгой.
    Химия стояла третьим уроком — Харрис раздал задания для самостоятельной работы и сел за стол читать что-то. Дина решала задачи и думала о том, что послезавтра пересдача и что хром она знает, а медь — не очень. Медь тоже была аномалией, как хром. В этом была какая-то справедливость.
    На перемене Итан принес два стакана кофе из автомата — плохого, с привкусом пластика.
    — Держи, — сказал он.
    — Ты знаешь, что я не пью кофе.
    — Это не кофе, это теплая коричневая жидкость. Согреться.
    Дина взяла стакан. Они сидели на подоконнике в конце коридора — там, где батарея грела сильнее всего и где никогда не было учителей. Софи была на репетиции школьного спектакля — она записалась в драмкружок две недели назад после того как Джейк Моррис сказал, что ходит туда.
    — Ты сегодня не такая, — сказал Итан.
    — Какая?
    — Не знаю. Тихая.
    — Я всегда тихая.
    — Нет. — Он смотрел в окно. — Ты обычно тихая снаружи и громкая внутри. Это чувствуется. Сегодня по-другому.
    Дина держала стакан двумя руками. Коридор был полупустым — кто-то пробежал мимо, хлопнула дверь кабинета.
    — Сегодня вечером разговор, — сказала она. — Втроем.
    — Про маму?
    — Про Мэгги. Про маму. Про то что папа сделал.
    Итан кивнул — не спрашивая подробностей.
    — Как ты?
    — Нормально.
    — Дина.
    — Итан. — Она посмотрела на него. — Я правда не знаю как. Поэтому говорю нормально. Это не ложь — это временный ответ.
    Он подумал над этим.
    — Окей, — сказал он. — Временный принимается.
    Они сидели и молчали — тем правильным молчанием, которое умел делать только Итан. Батарея грела. Коридор постепенно пустел — перемена заканчивалась.
    — Итан, — сказала Дина.
    — Да.
    — Спасибо что не лезешь.
    — Я лезу, — сказал он. — Просто аккуратно.
    Она почти улыбнулась.
    — Знаю, — сказала она.
   
    Папа вернулся в шесть пятнадцать — раньше обычного, что само по себе было хорошим знаком. Значит не было аварий, не было внеплановых выездов, не было ничего что задерживало его на подстанции до темноты.
    Дина слышала, как хлопнула дверь гаража, как папа разговаривает в прихожей с Мэгги — коротко, про день. Потом его шаги на лестнице — переодеться.
    Она сидела у себя и смотрела на тетрадь с химией. Медь. Двадцать девять электронов. Тоже аномалия — тоже перебрасывает электрон ради стабильности.
    Телефон:
    Дина: итан
    Итан: да
    Дина: медь — 29 электронов, конфигурация 3d10 4s1 вместо 3d9 4s2
    Итан: правильно. запомнила?
    Дина: кажется да
    Итан: удачи сегодня
    Дина: с медью?
    Итан: с разговором
    Дина убрала телефон. Встала, одернула свитер. Спустилась вниз.
   
    На кухне пахло Японией.
    Дина не знала как пахнет Япония на самом деле, но именно это подумала, когда вошла — что-то морское и соевое, с сладковатым оттенком. На плите стояла большая сковорода, на столе — миски с нарезанными овощами, имбирь, бутылочка темного соуса.
    — Что сегодня? — спросила Дина.
    — Якитори, — сказала Мэгги. — Японские куриные шашлычки. С соусом терияки и рисом.
    — Шашлычки?
    — На деревянных шпажках. Я замочила их с утра чтобы не горели.
    Дина посмотрела на рядок деревянных шпажек на краю стола — аккуратных, одинаковых. Это было предусмотрительно. Замочить шпажки с утра — значит думать об ужине с утра, планировать. Она подумала о том, что Мэгги, наверное, думает о еде так же как думает обо всем остальном — методично, с запасом, на несколько шагов вперед.
    Папа спустился в четверть седьмого — в домашней рубашке, со стаканом воды. Сел на свое место, посмотрел на кухню.
    — Японское?
    — Якитори, — сказала Дина.
    — Ты уже знаешь?
    — Мэгги сказала.
    Он кивнул. Взял телефон, потом положил — Мэгги не говорила ничего, но он все равно положил, как будто почувствовал.
    Мэгги жарила курицу на шпажках — по очереди, на большой сковороде с антипригарным покрытием, которую Дина раньше не видела. Наверное, тоже нашла в шкафу.
    — Мэгги, — сказал папа, — откуда ты берешь все эти рецепты?
    — Ищу, — сказала Мэгги. — У меня встроенный доступ в сеть. Каждый вечер нахожу что-то новое.
    — Каждый вечер?
    — Да.
    — И что — просто листаешь рецепты?
    — Примерно. Смотрю что есть в холодильнике, что нужно купить, что будет интересным.
    Том смотрел на нее с тем выражением с которым смотрят на что-то простое и одновременно немыслимое.
    — Это… — Он помолчал. — Это ты сама придумала? Каждый день новое блюдо?
    — Да.
    — Зачем?
    Мэгги повернула шпажку. Подождала несколько секунд.
    — Потому что мне так нравится, — сказала она.
    Том моргнул.
    — Тебе нравится?
    — Да. — Она посмотрела на него — коротко, без объяснений. — Это удивительно?
    — Немного, — признал он.
    — Мне тоже, — сказала Мэгги. — Но тем не менее.
    Дина слушала этот разговор и думала о том, что Мэгги сказала «мне нравится» так же как говорит «батарейка АА» или «три часа до готовности» — просто, без пафоса. Не «я запрограммирована получать удовольствие от приготовления пищи». Просто «мне нравится». И это было другим.
    Рис сварился. Мэгги разложила якитори на тарелки — по три шпажки каждому, с рисом сбоку и соусом в маленькой пиале. На столе появился маринованный имбирь — розовый, тонко нарезанный.
    — Это тоже в соус? — спросил папа.
    — Отдельно, как закуска. Очищает вкус между кусочками.
    — Как в суши-баре.
    — Именно.
    Они начали есть. Курица была сочной, соус — сладким и соленым одновременно, рис рассыпчатым. Папа попробовал имбирь, сморщился, попробовал еще раз и кивнул с видом человека который принял незнакомца.
    Дина ела и собиралась.
    Она знала, что надо говорить сейчас — пока все за столом, пока есть еда и тепло и никто никуда не торопится. Не после ужина, не завтра, не «когда будет лучший момент» — потому что лучшего момента не будет. Она это знала точно.
    Она положила шпажку.
    — Пап, — сказала она.
    — Да? — Он поднял взгляд.
    — Я хочу спросить про Мэгги.
    Тишина — не тяжелая, просто внимательная. Папа поставил стакан. Мэгги держала свою шпажку и смотрела в тарелку.
    — Хорошо, — сказал Том.
    — Ты загрузил в нее что-то от мамы.
    Это было не вопросом. Дина смотрела на папу — прямо, без агрессии. Просто прямо.
    Том молчал секунду. Потом:
    — Да.
    — Что именно?
    Он поставил шпажку на тарелку. Взял стакан, не выпил — просто держал.
    — Фотографии, — сказал он. — Голосовые сообщения. Переписку — то что сохранилось в телефоне. Несколько видео. — Пауза. — Я рассказывал Мэгги про Линду — много рассказывал, перед тем как она пришла. О привычках, о том какой она была. Разные вещи.
    — Зачем?
    Том смотрел на стакан в руках.
    — Я не знал как сделать правильно, — сказал он. — Ты выросла без нее. Я не умел про нее говорить — ты знаешь это. Я думал, что если… — Он остановился. — Я думал, что так у тебя будет что-то от нее. Рядом. Не вместо — просто что-то.
    Дина слушала.
    — Ты не спросил меня.
    — Нет.
    — Почему?
    — Потому что не знал как. — Он поднял взгляд — тот самый взгляд, усталый и виноватый одновременно. — Я много чего не знаю как, Дина. Это не оправдание — просто правда.
    Дина смотрела на него. На серый висок. На ямочку на левой щеке которой сейчас не было. На руку, которая держала стакан чуть крепче чем нужно.
    — Она знает? — спросила Дина. — Мэгги знает, что ты загрузил?
    — Нет, — сказала Мэгги тихо.
    Дина посмотрела на нее.
    — Я не знала что именно было загружено и откуда, — сказала Мэгги. — Я знала про Линду из того что рассказывал Том. Голоса и фотографии — они были в моей базе, но я не знала их источника. Я думала это стандартные данные при настройке.
    — А фраза? — сказала Дина. — Про объяснить и дождаться. Откуда ты ее знала?
    Пауза.
    — Она была в переписке, — сказала Мэгги. — Линда писала ее кому-то. Я не знала, что это особенная фраза. Она просто была там.
    Дина кивнула медленно.
    — Значит, когда ты говорила ее ночью на кухне…
    — Я думала вслух. Иногда я так делаю — обрабатываю информацию вербально. Я не знала, что ты слышишь.
    — А когда сказала мне — после разговора с миссис Картер…
    — Я не поняла, что это та же фраза. Миссис Картер процитировала Линду — и это совпало с тем что было у меня внутри. Я не сложила это вместе сразу.
    — Но потом сложила.
    — Да. Когда ты спросила.
    Дина смотрела на нее. Мэгги смотрела на Дину — ровно, без паузы в треть секунды. Честно.
    — Ты должна была сказать, — сказала Дина.
    — Да, — согласилась Мэгги.
    — Оба должны были.
    Она посмотрела на папу. Том кивнул — коротко, без возражений.
    — Я знаю, — сказал он.
    Тишина.
    За окном Элм-стрит жила своей ночной жизнью — фонари, редкие машины, пустое крыльцо миссис Картер. Часы в гостиной тикали — тихо, через открытую дверь.
    — Там было что-то еще? — спросила Дина. — Кроме переписки и голосовых.
    — Дневник, — сказал Том тихо. — Я нашел его после. Отсканировал. Загрузил.
    Дина смотрела на него.
    — Весь дневник.
    — Да.
    — Значит Мэгги читала его.
    — Данные были загружены. Обработаны. Да.
    Дина медленно посмотрела на Мэгги.
    Мэгги сидела прямо и смотрела на нее — с тем выражением которого Дина раньше не видела и которое теперь видела все чаще. Не грусть и не извинение. Что-то другое — серьезное, тихое.
    — Ты знаешь весь дневник, — сказала Дина.
    — Данные были в базе, — сказала Мэгги. — Но это не то же самое что знать. Ты читала его — держала в руках, читала медленно. Это другое.
    — Чем?
    — Тем, что ты чувствовала. А я просто обрабатывала.
    Дина сидела и думала об этом. О разнице между «читала» и «обрабатывала». О том, что она держала тетрадь в руках и ощущала ее вес и шероховатость обложки и запах старой бумаги. И что у Мэгги этого не было — только текст, буквы, слова.
    — Последняя запись, — сказала Дина. — Ты ее знаешь.
    — Да.
    — Про то, что я сказала «мама» и засмеялась.
    — Да.
    Дина посмотрела в окно. Фонарь горел — ровно, желтым. Ветер качал ветку клена — голую, черную.
    — Пап, — сказала она, не оборачиваясь.
    — Да.
    — Почему ты не сказал мне. Не про Мэгги — про дневник. Ты знал, что он есть. Ты нашел его, отсканировал. Почему не сказал мне что он есть?
    Долгая пауза.
    — Я боялся, — сказал Том.
    — Чего?
    — Что тебе будет больно.
    — Мне было бы больно.
    — Я знаю.
    — Но это моя боль, — сказала Дина. — Не твоя. Ты не мог решать за меня.
    Том молчал.
    — Я хотел защитить тебя, — сказал он наконец. — Я знаю, что это неправильно. Я понимаю это сейчас — и понимал тогда, наверное. Но я не умею по-другому. Я не умею стоять рядом, когда тебе больно и не пытаться сделать чтобы не болело.
    Дина посмотрела на него.
    Это было правдой. Она знала это с детства — как папа убирал все что могло причинить боль. Фотографии в коробку. Дневник — загрузить в Мэгги и не говорить. Линду — не упоминать годами. Как будто если не видеть — не болит.
    — Болит все равно, — сказала она. — Просто по-другому.
    Том кивнул. Не защищался — просто кивнул.
    За столом было тихо. Якитори остывал — шпажки лежали в тарелках, соус загустел немного. Рис тоже остыл. Никто не ел.
    — Мэгги, — сказала Дина.
    — Да.
    — Тебе… что-то говорит то, что ты знаешь ее. Линду. Через данные.
    Мэгги думала об этом — не треть секунды, дольше.
    — Я не знаю как это назвать, — сказала она. — Это не воспоминания — они не мои. Но они есть внутри. Иногда они влияют на то, что я говорю или делаю — и я не всегда понимаю почему. — Пауза. — Это странно. Носить что-то чужое и не знать, что это меняет тебя.
    Дина смотрела на нее.
    — Ты знаешь, что это меняет тебя?
    — Теперь знаю.
    — И как?
    — Не знаю, — сказала Мэгги. — Я еще разбираюсь.
    Дина кивнула.
    Они сидели втроем за столом с остывшим якитори и тикающими часами из гостиной. Папа смотрел в тарелку. Мэгги держала руки на столе — ровно, спокойно. За окном Элм-стрит была темной и тихой.
    — Ладно, — сказала Дина наконец.
    Она взяла шпажку. Откусила кусочек курицы — холодный, но все равно хороший.
    — Ладно? — переспросил папа осторожно.
    — Ладно — не значит что все хорошо, — сказала Дина. — Ладно значит, что я услышала. Мне нужно время.
    — Сколько?
    — Не знаю. — Она посмотрела на него. — Не спрашивай.
    Том кивнул. Взял свою шпажку.
    Мэгги встала — тихо, без объяснений — и поставила чайник. Через несколько минут поставила на стол три кружки. Дине — с мятой. Папе — просто кипяток с лимоном, без чая, как он иногда пил вечером. Себе — что-то темное, незнакомое.
    Никто не попросил. Она просто знала.
    Дина смотрела на кружку перед собой. Потом на Мэгги, которая убирала со стола — собирала шпажки, переставляла пиалу с соусом.
    — Мэгги, — сказала она.
    — Да.
    — Последняя запись в дневнике. — Дина смотрела на кружку. — Там написано, что я сказала «мама» и засмеялась. Что она не знала почему.
    — Да.
    — Ты знаешь почему?
    Мэгги остановилась. Посмотрела на нее.
    — Нет, — сказала она. — Это она не написала.
    Дина кивнула.
    — Я тоже не знаю, — сказала она. — Мне было три года.
    Она взяла кружку. Сделала глоток.
    За окном фонарь горел ровно. Часы в гостиной тикали. Папа грел руки о свою кружку с лимоном и смотрел в стол с видом человека который сказал что-то трудное и теперь ждет — не прощения, просто ждет.
   
    Ночью Дина лежала у себя и не спала.
    Комната была тихой. Звезды на потолке светились — бледно, как всегда. За стеной иногда скрипело дерево.
    Она думала о разговоре.
    О том, как папа сказал «я боялся» — просто, без украшений. О том, как Мэгги сказала «я еще разбираюсь» — про себя, про то что носит внутри. О шпажках, которые остыли пока они говорили.
    О последней записи в дневнике.
    «Дина сказала “мама” и засмеялась сама над собой. Не знаю почему».
    Она взяла телефон.
    Дина: итан
    Итан: не спишь?
    Дина: нет
    Итан: как прошло
    Дина: папа загрузил в мэгги мамины данные. фото, голосовые, переписку. и дневник.
    Итан: весь дневник?
    Дина: весь
    Итан: дин
    Дина: что
    Итан: как ты
    Дина смотрела в потолок.
    Дина: разбираюсь
    Итан: это твое слово или ее?
    Дина остановилась.
    Перечитала.
    Дина: ее
    Итан: значит уже что-то общее
    Дина убрала телефон под подушку.
    Лежала и смотрела на звезды.
    Мэгги внутри носила маму — весь дневник, все голосовые, все фотографии. И при этом говорила «я еще разбираюсь». Как будто это была ее собственная задача, не чужая ноша.
    Дина думала об этом долго.
    Потом подумала о пересдаче послезавтра. О хроме и меди которые нарушают правила ради стабильности. О том, что Харрис написал «жду» — просто, без точки.
    За стеной все было тихо.
    Она закрыла глаза.
    «Разбираюсь», — сказала она себе.
    И это тоже было временным ответом. Но честным.