Здоровье навсегда

    Меня зовут Нина.
    Я редактор. Это значит, что я вижу ошибки там, где другие видят текст. Я вылавливаю запятые, которые заблудились, и согласования, которые пошли по кривой дорожке. Моя работа — делать чужие мысли читаемыми. И, знаете, есть побочный эффект: ты начинаешь видеть ошибки везде. В меню, в вывесках, в разговорах мужа. И в собственном организме.
    Особенно в собственном организме.
    Ведь организм никогда не врет. Если колет — значит, болит. Если ноет — значит, это тоже боль. Если просто кажется — значит, у тебя богатое воображение и пора уменьшить дозу кофе. Или увеличить. Я всегда путаю.
    Но попробуйте объяснить это мужу, который решил сделать вам подарок.
    Сережа — хороший человек. Любит меня. Искренне верит, что здоровье — это когда ничего не болит, а если болит — надо прилечь и подождать. Он не болел никогда. Ни-ко-гда. У него был насморк в 2018 году. Он до сих пор вспоминает его как трагический эпизод, достойный отдельного тома мемуаров.
    — Это был ужас, — говорит он иногда за ужином. Глаза становятся влажными, голос — тихим. — Нос не дышал. Совсем. Я думал, умру.
    Я молчу. Потому что в 2018-м у меня было подозрение на коклюш, три анализа крови, один рентген, два визита к лору и заключение врача: «Вы просто мало спите и много пьете кофе». Кофе я пью нормально. Четыре чашки в день — это еще не много. Это ритуал.
    Но кто считает?
    В общем, годовщина. Сидим на кухне. Я правлю чей-то гениальный текст про корпоративное налоговое законодательство. Сережа смотрит телевизор. Кот спит на моей клавиатуре — это его любимое место, потому что там тепло и есть возможность внезапно отправить письмо клиенту с сообщением «kkkkkkkk».
    — У меня для тебя подарок, — говорит Сережа. Не оборачиваясь. Спокойно так. Как будто говорит «у нас хлеб кончился».
    Я настораживаюсь.
    — Какой?
    Он протягивает конверт. Белый, плотный, с логотипом. В моей голове щелкает тумблер «опасность». Конверты бывают разными. Билеты в театр — это приятно. Сертификат на прыжок с парашютом — это страшно. Абонемент в спортзал — это обидно. Потому что спортзал — это не подарок, это намек.
    Открываю.
    «Клиника “Здоровье навсегда”. Полный чекап. Органы, кровь, анализ мочи, сердце, легкие, желудок, даже родинки».
    — Ты с ума сошел, — говорю я.
    — А что такого? — Он наконец поворачивается и смотрит на меня с улыбкой кота, который съел сметану, но считает, что никто не заметил. — Ты же вечно говоришь, что у тебя все болит. Вот пусть специалисты посмотрят. Раз и навсегда.
    — «Здоровье навсегда» не бывает. Здоровье — это временное состояние между двумя болезнями. Как трезвость между понедельником и пятницей.
    — Нина.
    — Что Нина? Ты хочешь, чтобы мне сказали, что я здорова?
    — Да.
    — И тогда я заткнусь?
    Он мнется. Видно, что хочет сказать «да», но знает, что это будет ошибкой.
    — Ну… — тянет он. — Не заткнешься, конечно. Ты никогда не затыкаешься. Но хотя бы будешь знать, что все нормально.
    — А если не нормально?
    — Тогда будем лечиться. Вместе.
    Вот это «вместе» меня и добивает. Потому что «вместе» в исполнении Сережи означает, что он будет сидеть на диване и говорить «ну что там врачи сказали, давай я тебе чай принесу». Искренне. С любовью. И полным непониманием того, что происходит.
    Логика железобетонная. Как у человека, который не болел никогда. Он думает, что болезни — это как ремонт крана. Пришел мастер, починил, и забыл. А я знаю: болезни — это как ремонт. Ты начинаешь с одной треснувшей плитки, а заканчиваешь тем, что живешь на стройке три года и молишься на угол, который еще не разобрали.
    Но спорить бесполезно. Я пойду.
    — Запишусь на понедельник, — говорю я, пряча конверт в сумку.
    — На какой?
    — На ближайший. Чтобы ты быстрее получил свою справку о том, что я не симулирую.
    — Я не говорил, что ты симулируешь.
    — Ты не говорил. Но подумал.
    Он не спорит. Потому что он умный. И потому что я права. Всегда права.
   
    Понедельник, девять утра.
    Клиника «Здоровье навсегда». Стекло, бетон, пальмы в горшках. Пальмы живые. Это хорошо. Мертвые пальмы в клинике — плохая примета. Как пустые кресла в регистратуре или «главный врач», написанное прямо на двери.
    На ресепшене девушка. Улыбается. Стоматологически — все зубы на месте, белые, ровные. Наверное, виниры.
    — Заполните анкету, пожалуйста.
    Анкета. Сто пятьдесят пунктов. Я беру ручку и начинаю отмечать. Честно. То есть отмечаю все, что когда-либо болело.
    Голова? Болит. Регулярно. После отчетов, после клиентов, после чтения новостей.
    Живот? Конечно. Особенно после жирного.
    Сердце? Иногда. После новостей — чаще всего.
    Спина? Всегда. Я же редактор, я сижу двадцать четыре часа в сутки. Поза креветки на диване — это моя профессиональная поза.
    Суставы? Хрустят. Но не болят. Пока.
    Сон? Нарушен. Потому что я встаю пописать в три часа ночи и потом час лежу, слушая, как кот дышит, и думаю, правильно ли я поговорила с начальником вчера.
    Стресс? Есть. Постоянно.
    Девушка на ресепшене смотрит на анкету. Потом на меня. Потом снова на анкету.
    — У вас правда колет в левом боку после еды?
    — Только после жирного.
    — А как часто вы едите жирное?
    Я задумываюсь.
    — Когда жизнь хорошая — часто. Когда плохая — тоже часто. Когда никакая — заказываю пиццу.
    Она вздыхает. У них, наверное, есть норматив. Я его нарушаю. Но она профессионал, не показывает вида.
    — Начнем с крови. Второй этаж, кабинет 204.
    Кровь. Первый круг ада.
    Кабинет. Медсестра с лицом человека, который пережил перестройку, дефолт, ковид и повышение пенсионного возраста. Ее уже ничем не удивить. И не напугать.
    — Кулак сожмите, — командует она.
    Сжимаю.
    — Сильнее.
    Сжимаю сильнее. Пальцы белеют, костяшки хрустят.
    — Не так сильно. Вы не кузнец. Вы же и так редактор, у вас кровь густая от стресса.
    — Откуда вы знаете про стресс?
    — А вы посмотрите на свою анкету. Сто сорок жалоб. У здорового человека их ноль. У мертвого — одна. А у вас — сто сорок. Это диагноз.
    — Какой?
    — Вы слишком много думаете.
    Она тычет иглой. Кровь течет в пробирку. Моя кровь. Теплая, красная, пахнет железом. Я смотрю на нее и уже начинаю волноваться. А вдруг она густая? Густая кровь — это инсульт? Или тромбоз? Или то и другое?
    — Кровь нормальная, — говорит медсестра, будто читая мои мысли. — Не гуще, чем у других. Просто вы переживаете.
    — А если бы она была густая?
    — Тогда я бы сказала: «Пейте больше воды». И вы бы пили больше воды. И все бы прошло.
    — И все?
    — А вы хотели операцию?
    Я не хочу операцию. Я хочу знать, что я не умру в ближайшие полгода от чего-нибудь внезапного. Например, от разрыва сосудов в мозге. Или от оторвавшегося тромба. Или от того, что забыла покормить кота, а он решил меня наказать.
   
    — Следующий — УЗИ, — говорит медсестра. — Кабинет 210. И не нервничайте.
    — Это медицинский совет?
    — Жизненный.
    УЗИ. Второй круг.
    Темная комната. На потолке — облака и голубое небо. Как будто я лежу на лужайке, а надо мной парят ангелы с датчиками. Ангелы почему-то в медицинских шапочках.
    Врач — молодой, лет тридцати, с аккуратными усиками и идеальной укладкой. Выглядит как филолог, который не дописал диссертацию и пошел в медицину, потому что там платят больше.
    — Ложитесь, — говорит он. — Куртку снимите. Джинсы расстегните. Да не стесняйтесь, я все равно ничего не вижу, кроме экрана.
    Ложусь. Джинсы расстегиваю. Живот открываю.
    Холодный гель. Я подпрыгиваю.
    — Холодно? — спрашивает он.
    — Очень.
    — Терпите. Красота требует жертв.
    — Какая красота? Вы же селезенку смотрите.
    — Селезенка тоже может быть красивой. У вас, например, очень симметричная.
    Он водит датчиком. Я смотрю в облака. Облака не шевелятся. У них нет геля на животе.
    — Все нормально? — спрашиваю.
    — Я скажу.
    — Это нормально или я скоро умру?
    Он отрывает датчик. Смотрит на меня. Взгляд у него профессиональный, но уставший. Он видит таких пациентов — пару десятков в день.
    — Слушайте, — говорит он. — Если бы вы умирали, я бы не сидел здесь и не мазал вас гелем. Я бы уже побежал звонить вашему терапевту и писать срочное заключение. Я сижу, спокойно вожу датчиком и даже не чешусь. Значит, все в порядке.
    — А что вы видите?
    — Печень, желчный, поджелудочную, селезенку, почки. Все на месте, все нормальных размеров, не увеличены, не уменьшены.
    — И не выглядят подозрительно?
    — Нет. Вы подозрительны. А органы — нет.
    Он продолжает водить. Я продолжаю молчать.
    Потом он выключает аппарат, протягивает бумажное полотенце вытирать живот.
    — Все, — говорит. — Следующий — МРТ. Третий этаж, кабинет 305.
   
    МРТ. Третий круг. Самый страшный, потому что я боюсь замкнутых пространств. И не боюсь, потому что не знаю, боятся или нет. Главное — не узнать.
    Аппарат — белая труба. Длинная. Тесная. С подсветкой.
    — Лежите, — говорит голос из динамика. Спокойный, безразличный, как у диспетчера в аэропорту. — Не двигайтесь. Дышите ровно.
    — А если я пошевелюсь?
    — Придется переделывать.
    — А если я чихну?
    — Постарайтесь не чихать.
    — А если у меня аллергия на МРТ?
    — Аллергии на МРТ не бывает.
    — Откуда вы знаете?
    Пауза. Молчание. Потом:
    — Лежите, пожалуйста, и не задавайте глупых вопросов.
    Я лезу внутрь. Аппарат гудит, стучит, дребезжит. Как будто кто-то сверлит мою душу. Или проверяет, есть ли она вообще.
    Двадцать минут. Сто двадцать секунд. Семь тысяч двести ударов сердца. Я считаю.
    Смотрю в маленькое зеркальце, которое прикрепили над головой. Там вижу свои колени. Колени спокойны. У них нет желудка, нет нервов, нет подозрения на рассеянный склероз.
    Хорошо быть коленом.
   
    Гастроскопия. Четвертый круг. Тот самый, про который я старалась не думать.
    Сижу в коридоре на неудобной пластиковой скамейке. Рядом — мужчина лет шестидесяти, в клетчатой рубашке. Держится за живот.
    — Первый раз? — спрашивает меня.
    — Да. Боюсь.
    — Не бойтесь. — Он машет рукой. — У меня в прошлом году полип нашли. Доброкачественный. Удалили. Теперь каждый год проверяюсь.
    — Больно?
    — Не больно. Противно. Трубку глотаешь. Но там обезболивание. Горло заморозят. Вы ничего не почувствуете.
    — А если я подавлюсь?
    — Не подавитесь. Трубка тонкая. Как спагетти.
    — Спагетти я люблю.
    — Вот и представьте, что едите спагетти. Только не жуйте.
    Заходит медсестра, называет мою фамилию.
    Кабинет. Белые стены, стерильный запах, синяя кушетка. Врач — женщина лет сорока, с короткой стрижкой и быстрыми движениями. Она смотрит на меня, потом в карту.
    — Вы ипохондрик? — спрашивает она. Без обиняков. Как отрезает.
    Я теряю дар речи.
    — По карте вижу, — говорит она. — Сто сорок жалоб. Органика не подтверждается. Значит, голова болит. — Она стучит себе по виску. — Здесь.
    — Голова? — переспрашиваю я.
    — Мыслей много. Ложитесь. Сейчас я вам в горло засуну камеру.
    — Можно не так грубо?
    — Можно нежнее. — Она улыбается. Не зло, по-человечески. — Я засуну вам в горло камеру, и вы увидите свой желудок на экране. Это очень красиво. Розовый, с складочками. Как крымская пещера.
    — Я не хочу видеть свой желудок.
    — А я покажу. Это терапевтично. Вы поймете, что там ничего страшного нет. Просто орган. Который вы мучаете своими переживаниями.
    Она брызгает спреем в горло. Я чувствую, как оно немеет. Как будто кто-то выключил там свет.
    — А теперь глотайте. Как спагетти.
    Глотаю.
    Трубка идет вниз. Я чувствую каждый миллиметр. Чужой предмет внутри. Это странное ощущение — как будто ты не одна. Как будто у тебя внутри поселился маленький робот-исследователь, и он пишет отчет: «Хозяйка тревожна, но в целом пригодна к эксплуатации».
    На экране появляется розовое, влажное, живое.
    — Смотрите, — говорит врач. — Это пищевод. Стенки ровные, проходимость хорошая.
    — А там дальше?
    — Желудок. Сейчас покажу.
    Она водит трубкой. На экране — что-то складчатое, блестящее, похожее на пляж после прилива.
    — Складки ровные, — комментирует она. — Слизистая чистая. Язв нет. Полипов нет. Эрозий нет.
    — А что есть?
    — Гастрит. Легчайший. Такой есть у каждого второго в этом городе. Вы не особенный случай, Нина.
    — Спасибо, — шепелявлю я. Горло не слушается.
    — Теперь иду дальше. В двенадцатиперстную кишку.
    Трубка идет дальше. Я чувствую, как она поворачивает. Это странно — чувствовать поворот у себя внутри.
    — Все чисто, — говорит врач. — Вынимаю.
    Трубка выходит. Я выдыхаю.
    — Все, — говорит она, закрывая карту. — Жить будете. Пока. Дальше — к кардиологу. Кабинет 401. И перестаньте себя мучить. Вы здоровы.
    — А гастрит?
    — Пейте теплую воду. И не нервничайте.
    Опять «не нервничайте». Это слово преследует меня сегодня весь день.
   
    Кардиолог. Мужчина с бородой и добрыми глазами. Как Дед Мороз, который вместо подарков раздает диагнозы, но делает это мягко, с намеком на то, что все будет хорошо.
    — Сердце хорошее, — говорит он после ЭКГ. — Ритм синусовый, правильный. Давление чуть ниже нормы.
    — Это опасно? — спрашиваю я.
    — Для мужчины — опасно. Для женщины — нет. Вы живете дольше.
    — А почему у меня иногда колет?
    — Когда колет?
    — Когда волнуюсь.
    — А когда волнуетесь?
    — Когда думаю, что у меня что-то с сердцем.
    Он смотрит на меня. Я смотрю на него.
    — Это называется тревожно-фобическое расстройство, — говорит он. — Сердце тут ни при чем. Сердце здоровое. А голова — нет.
    — А что делать с головой?
    — Меньше думать. И пить магний.
    — Магний помогает?
    — Как плацебо. Если верить в магний — помогает. Если не верить — тоже помогает, потому что магний все равно полезен.
    — А честное лекарство?
    — Нет честных лекарств от тревожности, Нина. Есть режим, спорт, нормальный сон и запрет на гугление симптомов.
    — А если я не могу?
    — Тогда хотя бы уменьшите дозу. Не гуглите «рак» и «инсульт» в одно и то же время. Чередуйте с «простудой» и «аллергией». Для разнообразия.
    Я не знаю, шутит он или нет. Похоже, и то и другое.
   
    Невролог. Женщина с острыми глазами и быстрыми движениями.
    — Раздевайтесь, — говорит она.
    — Зачем?
    — Рефлексы проверю.
    Стучит молоточком по коленям. Ноги дергаются. Живые. Проверяет рефлексы на руках. Тоже дергаются.
    — Пальцем до носа дотроньтесь.
    Дотрагиваюсь.
    — Прямо идите.
    Иду.
    — Улыбнитесь.
    Улыбаюсь.
    — Все хорошо, — говорит она. — Неврология в норме. Рассеянного склероза нет. Паркинсона нет. Инсультов нет.
    — А что гуглили перед приемом?
    Она поднимает бровь.
    — Это шутка?
    — Да. Просто хотела проверить, есть ли у вас чувство юмора.
    — У неврологов его нет, — отвечает она. — Это профдеформация. Как у редакторов — паранойя. Идите к дерматологу. Кабинет 505.
   
    Дерматолог. Дама в очках с толстыми линзами. Она осматривает мою родинку на лопатке. Ту самую, которую я заметила три года назад и с тех пор проверяю каждое утро.
    — Доброкачественная, — говорит она, даже не напрягаясь. — Не меняет цвет, размер, форму. Забудьте.
    — А если изменит?
    — Тогда придете.
    — А на спине у меня есть еще что-то?
    Она смотрит.
    — Веснушки. Три штуки. Светлые, маленькие. Симпатичные.
    — Я не знала, что у меня на спине веснушки.
    — Теперь знаете. И будете волноваться.
    — Вы уверены?
    — Я дерматолог, Нина. Я вижу людей насквозь. Идите к гинекологу. Она ждет.
    Гинеколог — самая быстрая. Мазок, УЗИ, пара фраз.
    — Все хорошо, — говорит она, даже не поднимая головы от карты. — Мазок чистый. УЗИ без патологий. Приходите через год.
    — И все?
    — И все. Вы не беременны, если вы об этом. — Она наконец смотрит на меня. — Но я по вашим глазам вижу, что вы боялись и этого.
    — Не боялась. Просто думала.
    — Не надо думать. Идите к окулисту.
    Окулист. Закапывает капли. Глаза щиплет, слезятся. Я чувствую себя так, будто плачу третий час, хотя повода нет.
    — Сетчатка хорошая, — говорит он, заглядывая внутрь меня через какой-то хитрый аппарат. — Немного истончена, но для вашего возраста и образа жизни — норма.
    — Для моего возраста?
    — Ну, вы же не школьница. И не бабушка. Что-то среднее. А еще у вас сухость роговицы.
    — Как лечить?
    — Капли. Каждые два часа. И перерывы в работе. И не сидите в телефоне в темноте.
    — А в телефоне в свете можно?
    — Лучше не сидите вообще. Мир прекрасен, Нина. Посмотрите в окно.
    Смотрю. За окном — другой дом. Почти вплотную.
    — Спасибо.
    — Идите к терапевту. Она подпишет заключение.
    Терапевт. Главная. Женщина с идеальной прической и голосом аудиокниги. Смотрит в монитор. Листает мои результаты. Пять минут. Десять.
    Я сижу на стуле, сложив руки на коленях, как на собеседовании. Только вакансия — «жить дальше».
    — Ну что, — говорит она наконец. — Поздравляю.
    — С чем?
    — Вы здоровы.
    — Совсем?
    — Совсем. Серьезных патологий нет. Органы работают. Кровь в порядке. Сердце стучит. Голова думает, иногда слишком много, но это не болезнь.
    — А гастрит?
    — Легкий гастрит. Исключите холодное, острое, жареное, соленое, копченое, сладкое, мучное, жирное, не…
    Я перебиваю:
    — То есть пить одну воду? Теплую воду?
    Она улыбается. Первый раз за весь прием.
    — Ну, и огурцы можно. Свежие.
    — А картошку?
    — Картошку — можно. Но не жареную.
    — А если я не могу без жареной?
    — Тогда ешьте, но не каждый день. И не на ночь. И не во время стресса.
    — А если у меня стресс каждый день?
    — Тогда вам не к терапевту. А к психотерапевту. Я дам направление, если хотите.
    — Не хочу.
    — Тогда живите с тем, что есть. Ешьте жареную картошку. Пейте магний. Капайте капли в глаза. И не гуглите симптомы после одиннадцати вечера.
    — А что делать до одиннадцати?
    — Работать. Или спать. Или есть картошку.
   
    Я выхожу из клиники. Солнце. Воздух. Автобусная остановка напротив. Жизнь продолжается.
    Звоню Сереже.
    — Алло? — Он отвечает сразу. Ждет.
    — Я здорова, — говорю. — Абсолютно здорова. У меня нет ни одной серьезной болезни.
    — Ну вот! — Он радуется. Я слышу его улыбку через трубку. — А ты боялась. Я же говорил — все нормально.
    — Но жить мне осталось недолго.
    — Что?!
    — Без жареного я не выживу. А мне запретили жареное.
    — Врач запретила?!
    — Врач сказала — можно. Но не каждый день. И не на ночь. И не во время стресса.
    — В чем проблема? Ешь раз в неделю.
    — Проблема в том, что я хочу каждый день.
    Он молчит. Я молчу. Хорошо, когда есть кому помолчать вместе.
    — Я купила картошку, — говорю я наконец. — И котлеты. И пиво.
    — Это твоя мера?
    — Это моя сегодняшняя мера, Сережа. Завтра будет другая. Послезавтра — третья. А после послезавтра я, может быть, стану вегетарианцем и буду пить смузи.
    — Станешь?
    — Нет. Шучу. Я без котлеты жить не могу.
    — Тогда тащи домой котлеты. Я зажарю.
    — Ты умеешь?
    — Научусь.
    Еду домой. В маршрутке трясет. Рядом женщина с авоськой, похожей на ту, что у Тамары Петровны из прошлой жизни. Она смотрит на меня. Я смотрю на нее.
    — Тоже из поликлиники? — спрашивает она.
    — Из клиники, — говорю. — Платной.
    — И чего сказали?
    — Что я здорова.
    — И ты расстроилась?
    — Немного.
    — Правильно, — кивает она. — Здоровье — оно скучное. А болезни — интересные. Ими можно с подругами поделиться, обсудить, врачей помучить. А здоровье — с ним что делать? Только жить.
    Я смеюсь. Она права.
   
    Дома.
    Масло шипит на сковородке. Я чищу картошку, режу кружочками, бросаю в масло. Она стреляет и пахнет детством и свободой. Свободой от норм, от правил, от «ни жареного, ни соленого, ни острого».
    Сережа заходит на кухню, нюхает воздух.
    — Вкусно пахнет.
    — Я жарю.
    — Вижу.
    — Врач сказала — можно. В меру.
    — А это в меру?
    — Это моя мера, — говорю я. — Сегодня я заслужила. Я сдала кровь из вены, из пальца, мочу, кал, прошла УЗИ, МРТ, гастроскопию, осмотр у пяти врачей и выслушала сто пятьдесят советов, как мне жить.
    — И что будешь делать?
    — Есть картошку. Пить пиво. И не думать о последствиях.
    Садимся за стол.
    Картошка горячая, хрустит на зубах. Котлеты сочные, пахнут мясом и луком. Пиво холодное, горьковатое, идеальное.
    — Знаешь, — говорю я Сереже. — Самый страшный диагноз — это когда тебе говорят, что ты здоров, но жить нужно по правилам.
    — Каким правилам?
    — Не жареное. Не соленое. Не острое. Не копченое. Не сладкое. Не мучное. Не жирное. Не… — Я машу рукой. — Бесконечное «не».
    — И что ты выбираешь?
    — Я выбираю правило: никаких правил.
    Сережа молчит. Смотрит на меня, потом на тарелку, потом снова на меня. Встает, идет к холодильнику, достает еще одну банку пива. Ставит передо мной.
    — За это, — говорит, — и выпьем.
    — За что?
    — За здоровье. Которого у нас, оказывается, полно.
    — У меня, — поправляю я. — У тебя оно всегда было. А я не знала. Боялась.
    Чокаемся.
    Кот лезет на стол, тянется к котлете. Я даю ему кусочек. Пусть живет. Он тоже заслужил. Он терпел мой ипохондрический телефонный разговор.
    — Слушай, — говорит Сережа. — А что бы ты делала, если бы тебе сказали, что ты серьезно больна?
    — Волновалась бы, — говорю я. — Очень.
    — А так?
    — Тоже волнуюсь. Но теперь — по другой причине.
    — Какой?
    — Теперь я знаю, что волноваться не о чем. Но все равно волнуюсь. Это, наверное, привычка.
    — Отвыкай, — говорит он. — У нас еще много лет впереди. Я не готов провести их с женщиной, которая боится каждой родинки.
    — А с какой готов?
    — С той, которая ест жареную картошку и радуется.
    Я смотрю на него. Он серьезен.
    — Хорошо, — говорю я. — Попробую.
    — Не пытайся. Просто живи.
    И мы едим картошку. Пьем пиво. Молчим. Кот спит на подоконнике. За окном темнеет, зажигаются фонари.
    Я не знаю, сколько проживу. Никто не знает. Врачи говорят — долго. Гугл говорит — зависит от того, что вы ищете. А я выбираю не думать об этом. Хотя бы сегодня
    Завтра я начну новую жизнь. Завтра я буду пить магний и капать капли. Завтра я не буду гуглить симптомы. Завтра я поверю врачам.
    А сегодня — сегодня я просто сижу, смотрю на мужа, на кота, на пустую тарелку из-под картошки, и чувствую себя живой.
    Не здоровой. Живой. Это разные вещи.
    Честно говоря, живой — лучше.
    Я считаю, это успех.