Глава 49: Осколки рассвета.

Пробуждение было резким, словно удар ледяной водой.

Яромир вскинулся на шкурах, еще хранящих тепло чужого тела, но рука наткнулась лишь на пустоту и холодную золу прогоревшего костра.

В хижине царил серый, безжизненный сумрак предрассветного часа.

— Эйрик? — голос сорвался на шепот.

Ответа не было.

Только шелест мышей в соломе и далекий, ритмичный плеск реки.

Сердце Яромира забилось о ребра, как пойманная птица.

Он выскочил из хижины, не накинув плаща.

Ночной туман еще стлался по оврагу, цепляясь за пробивающуюся траву, которую они вчера так жадно вдыхали.

Он бежал к Днепру, спотыкаясь о корни, чувствуя, как утренняя роса обжигает босые ноги.

Вскочив на обрыв, он замер.

Там, в серой дымке просыпающейся реки, медленно уходил драккар.

Его хищный нос уверенно резал мутную воду, а весла, двигаясь в унисон, казались лапами гигантского паука.

На корме, спиной к берегу, стоял высокий воин в темном плаще.

Яромир узнал бы этот силуэт из тысячи.

Эйрик.

Рядом с ним, вальяжно облокотившись на борт, стоял Харальд. Даже с такого расстояния Яромир чувствовал триумф, исходивший от викинга.

Яромир хотел закричать, позвать, броситься в ледяную воду, но горло перехватило невидимой рукой.

Он стоял в оцепенении, не веря собственным глазам.

«Что бы ни случилось… помни, это единственная правда», — эхом отдавался в голове голос Эйрика.

— Нет… — выдохнул Яромир, и это слово потонуло в крике чайки. — Ты не мог. Только не после этой ночи.

Он смотрел, как драккар становится всё меньше, превращаясь в черную точку на горизонте, пока туман окончательно не поглотил его.

Эйрик ни разу не обернулся.

———————

Весь день Яромир провел как в бреду. Он не помнил, как вернулся в город, как прошел мимо стражи, которая отводила глаза. Его мир рухнул, оставив после себя только пепел и тишину.

Вечером, когда тени в тереме стали длинными и зловещими, он пришел к Ольге.

Княгиня сидела в своих покоях у окна.

Перед ней стояла нетронутая чаша с отваром.

Увидев племянника, она вздрогнула.

Яромир выглядел старше на десять лет: лицо осунулось, глаза потемнели, одежда была испачкана грязью и хвоей.

Он рухнул ей в ноги, вцепившись пальцами в край её тяжелого узорчатого платья, и прижался лбом к её коленям.

— Матушка… — голос его дрожал, прерываясь. — Матушка, что это может значить? Почему он ушел? Почему с ним?

Яромир не рыдал в голос, он не кричал.

Но Ольга чувствовала, как её колени становятся влажными. Слезы катились по лицу юноши — молчаливые, горькие, смывающие последнюю детскую веру в справедливость.

— Он сказал… он говорил, что всё остальное — пепел. Он клялся мне в любви этой ночью! Матушка, умоляю, помоги мне… Объясни! Может, его заставили? Может, Харальд опоил его? Скажи мне, что это ложь!

—————————————

Ольга положила руку на его голову.

Её пальцы, обычно такие твердые и уверенные, едва заметно дрожали.

Ей хотелось прижать его к себе, закричать, что это она, она сама сотворила это с ним ради его же спасения.

Её душа болела так, будто её саму привязали к дыбе.

Она любила его больше жизни, видела в нем своего сына, свою плоть и кровь.

Но она была княгиней Киева. И она знала: если она сейчас даст ему надежду, она погубит его.

— Встань, Яромир, — тихо, но твердо произнесла она. — Встань и посмотри на меня.

Она приподняла его лицо. Увидев его затуманенный слезами взгляд, она едва не сломалась.

— Наемники — как ветер, племянник. Они приходят с бурей и уходят с отливом. Харальд предложил ему то, что не можем предложить мы — море, битвы и кровь его предков. Эйрик выбрал свой берег. Он всегда был волком, а волка нельзя удержать в золотой клетке, даже если прутья этой клетки — твои руки.

— Ты лжешь… — прошептал Яромир, отстраняясь. — Он не мог так играть.

— Мужчины часто говорят красивые слова под покровом ночи, когда их ждет долгий путь, — Ольга заставила свой голос звучать холодно, как сталь. — Он ушел сам, Яромир. По своей воле. Харальд не вел его в цепях. Они ушли как братья.

Яромир смотрел на неё с ужасом.

Ложь Ольги ложилась на его сердце тяжелыми камнями.

Он искал в её глазах правду, но видел там только непроницаемую глубину власти.

— Значит… всё было обманом? — его голос стал безжизненным. — И шрам… и та хижина… всё пепел?

Ольга молчала, чувствуя, как внутри неё всё выгорает от его боли. Она только что убила в нем самое прекрасное, что в нем было.

— Забудь его, — сказала она, и в её голосе впервые прорезалась материнская тоска. — Теперь ты — только князь. А у князей нет сердца. У них есть только земля и народ.

Яромир поднялся с колен. Он больше не просил помощи. Он повернулся и вышел, оставляя за собой тишину, в которой Ольга наконец позволила себе закрыть глаза и судорожно выдохнуть, сжимая в руке янтарные четки.