ГЛАВА 20

Мэлком и Альрик шли по берегу искусственного озера. Его создали маги воды по заказу Жреца: широкая гладь лежала среди белых террас и цветущих аллей так естественно, будто всегда была частью дворца, хотя в каждой линии берега чувствовалась чужая воля и точный расчёт. Вода медленно накатывала на светлый камень, прозрачная, чистая, с едва уловимым солоноватым запахом, словно сюда каким-то образом привели не просто озеро, а маленький кусочек моря.

Мэлком сел у берега, опустил взгляд на воду и на несколько мгновений закрыл глаза. Ветер донёс до него свежий запах влаги, водорослей и нагретого камня. На его лице появилась слабая, почти неуловимая улыбка.

— Всегда обожал берега, — негромко сказал он. — Особенно морская вода издаёт такие приятные запахи. Из всех моих путешествий морские — самые любимые.

Альрик посмотрел на него с лёгким удивлением. Он слишком хорошо знал Мэлкома, чтобы не заметить эту маленькую перемену: спокойный голос, расслабленные плечи, улыбка, которая не была ни насмешкой, ни маской.

— Ты сильно изменился.

Мэлком открыл глаза.

— Ты так считаешь?

— Не знаю, что именно: наша встреча, Элион, Нумир… Может, всё вместе. Но ты и правда изменился.

— И как же? — с неожиданной лёгкостью спросил он.

Альрик усмехнулся, будто сам не верил тому, что собирался сказать.

— Добрее стал, что ли.

— Нереалистично звучит.

— Знаю. Но тем не менее так и есть. Всё идёт к тому, что ты ещё можешь полюбить.

— Полюбить…

На лице Мэлкома появилась грусть — короткая, почти случайная, но слишком настоящая, чтобы Альрик её не заметил. Затем она сразу сменилась привычным отрицанием.

— Это невозможно.

— В Нумире много красивых девушек, — не отступил Альрик. — Может, кто-то захочет с тобой путешествовать.

— Меня это не интересует.

К ним подошёл слуга Жреца и почтительно склонил голову.

— Господин Жрец желает видеть сира Мэлкома.

Мэлком поднялся, последний раз посмотрел на воду и будто снова надел на лицо привычную сдержанность.

— Как пожелает.

Нумирские сады раскинулись за главным храмом, скрытые от шумных улиц белыми стенами и золотыми воротами. Здесь свет ложился мягче, чем в залах дворца: проходил сквозь листву, дробился на мраморных дорожках, дрожал в прозрачных каналах и фонтанах. Цветы спускались с арок густыми гроздьями, кипарисы стояли ровными рядами, а белые лилии с тонкими золотыми прожилками раскрывались у воды, словно сама природа приняла цвета Нумира.

Но даже здесь всё было слишком выверенным. Деревья образовывали правильные аллеи, цветы складывались в узоры, вода отражала купола храма под нужным углом. Для большинства людей это место казалось бы раем. Для Мэлкома — красивой клеткой, где даже ветви знали своё дозволенное направление.

Жрец шёл по дорожке спокойно, неторопливо, с привычной безупречной собранностью. В саду он выглядел не просто правителем, а хозяином мира, где всё цвело по его воле. Иногда его взгляд задерживался на цветах или воде, и в этих коротких паузах чувствовалась тихая гордость.

Мэлком шёл рядом, держа руки за спиной. Внешне он оставался равнодушным, но замечал всё: ровно подстриженные кусты, руны у воды, скрытые проходы, стражников за живыми изгородями. Красота сада его не обманывала. В Нумире даже покой имел назначение.

— Прекрасное место, не находите? — спросил Жрец, не глядя на него.

— Безусловно, — ответил Мэлком. — Здесь слишком много труда, чтобы оно не было прекрасным.

Эстер слегка улыбнулся.

— Вы всегда так осторожны даже в похвале?

— Я просто называю вещи своими именами. Дикий лес прекрасен иначе. Этот сад красив, потому что ему приказали быть красивым.

Жрец остановился у фонтана. Вода стекала по чашам тонкими серебряными нитями, а на дне мерцали золотые монеты.

— А разве порядок делает красоту ложной?

Мэлком посмотрел на отражение храма в воде.

— Нет. Но порядок часто хочет убедить всех, что без него красоты не существует.

Жрец повернулся к нему. Его взгляд оставался мягким, но слишком внимательным.

— Вы не любите Нумир.

— Я слишком хорошо его знаю.

— А я бы сказал иначе, — спокойно произнёс Эстер. — Вы слишком хорошо помните его боль и потому не позволяете себе видеть его свет.

Мэлком не ответил сразу. Ветер шевельнул листья над ними, и золотые пятна света скользнули по его лицу.

— Свет, который требует закрыть глаза на тень, — сказал он наконец, — ослепляет не хуже тьмы.

Жрец не рассердился. Напротив, его улыбка стала чуть глубже. Ему нравилось сопротивление. Нравился собеседник, которого нельзя было склонить одним красивым садом и мягким голосом.

Они пошли дальше, к круглому пруду с белыми лилиями. Жрец смотрел на них как на доказательство того, что красоту можно воспитать. Мэлком же смотрел на воду между цветами и думал о том, сколько грязи нужно скрыть под мрамором, чтобы всё наверху казалось таким безупречным.

— Так же как и вечная уверенность в своей правоте, — продолжил Жрец после короткой паузы, — в своих познаниях всего мира. Но никто не может знать всего.

— Я говорю лишь то, что знаю. А чего не знаю — узнаю.

— Как вы относитесь к знакомствам?

Мэлком чуть повернул голову.

— Интересный поворот. Смотря с кем знакомиться. Больше всего уважаю полезные знакомства.

— А как вы определяете их пользу?

— По слухам.

— А если слухов нет?

— Значит, интерес мал.

— Но, возможно, она вас заинтересует.

Мэлком остановился.

— Кто она?

Жрец сделал небольшой шаг в сторону — плавный, почти незаметный, но достаточно выверенный, чтобы всё внимание естественно сместилось за его плечо.

И тогда Мэлком увидел её.

За спиной Эстера стояла девушка, словно до этого она была частью света, падавшего сквозь садовые арки, и лишь теперь позволила себе обрести человеческий облик. В её внешности было что-то настолько чистое и ясное, что первый взгляд на неё невольно сбивал привычный ход мыслей. Не той резкой красотой, что требует поклонения и подчиняет себе, как Соблазнение, а иной — мягкой, светлой, почти невозможной. Она не давила на пространство, не пыталась завладеть вниманием, не играла с ним. И именно поэтому взгляд задерживался на ней дольше, чем следовало.

Её длинные светлые волосы спадали на плечи и грудь ровными, мягкими волнами, сияя тёплым золотом в лучах нумирского света. Они казались не просто волосами, а продолжением этого места: белого камня, золота, утреннего неба над арками. На голове тонко поблёскивал изящный венец, похожий на переплетённые ветви, выкованные из солнечного металла. Он не выглядел тяжёлым знаком власти; скорее, подчёркивал её хрупкую возвышенность, будто был создан не для того, чтобы возвысить её над людьми, а чтобы осторожно признать то сияние, которое уже было в ней.

Лицо Мелис было светлым, нежным и удивительно живым. Чистая кожа, мягкие черты, большие голубые глаза, в которых не было ни высокомерия, ни холодной отстранённости, свойственной тем, кто привык к поклонению. Она смотрела открыто, внимательно, почти по-доброму, и в этой доброте не чувствовалось слабости. Напротив, в ней была редкая внутренняя сила человека, который способен быть мягким не потому, что не знает боли, а потому, что однажды сознательно отказался стать жестоким. Её красота была почти божественной, но не недоступной. В ней хотелось видеть не идол, а живую душу.

Белое одеяние с золотыми узорами подчёркивало эту странную, почти неземную чистоту. Тонкая вышивка ложилась по ткани, как свет на воде; золотые детали на плечах и груди напоминали листья, солнечные нити и священные знаки. Всё в её образе было торжественным, но не холодным. Мелис выглядела так, будто сама Нумирская вера попыталась создать идеальный образ милосердия — и впервые не солгала.

Мэлком поймал себя на том, что молчит чуть дольше обычного.

Это было неприятное открытие.

Обычно он быстро находил человеку место в собственной системе оценок: опасен, бесполезен, любопытен, глуп, силён, слаб, удобен, подозрителен. С Мелис это не сработало сразу. В ней было слишком много света, но этот свет не раздражал его так, как бело-золотые стены Нумира. Он не казался фальшивым. Не требовал, чтобы ему верили. Просто существовал.

Мэлкому это не понравилось.

И заинтересовало.

— Позвольте представить, — произнёс Жрец Эстер с мягкой гордостью. — Мелис. Одна из лучших воспитанниц Нумирского сестринства и, без преувеличения, одна из самых светлых душ, что мне довелось знать.

Мелис чуть смутилась от этих слов, но не опустила взгляд полностью. Она сделала шаг вперёд — спокойно, изящно, без показной торжественности. Казалось, даже её движения были наполнены какой-то естественной осторожностью, будто она не хотела нарушить чужое пространство.

— Для меня честь познакомиться с вами, сир Мэлком, — сказала она.

Мелис на мгновение задержала на нём взгляд. Перед ней стоял не просто прославленный рыцарь и маг, а человек, словно собранный из усталости, сдержанности и глубоко спрятанной боли. В его холодном лице было слишком много тени, но она не оттолкнула её — скорее заставила всмотреться внимательнее, будто за этой тьмой скрывалось что-то живое, раненое и упрямо не желающее просить о помощи.

Голос у неё был мягкий, тёплый, но ясный. Не робкий и не надломленный. В нём слышалась воспитанность, внутренняя собранность и такая доброжелательность, что Мэлком почти машинально насторожился. Слишком чистые вещи он привык проверять на скрытые трещины.

— Честь взаимна, миледи, — ответил он, сдержанно склонив голову.

Она протянула руку.

Мэлком на мгновение задержался. Не из-за неуверенности — скорее из-за странного чувства, будто этот простой жест почему-то требует от него большей осторожности, чем схватка с некромантом. Затем он всё же взял её ладонь.

Её рука была тёплой.

Не обжигающей, не вызывающей того опасного, навязанного телу удовольствия, каким давила Соблазнение. Просто тёплой, живой, мягкой. Прикосновение оказалось удивительно спокойным. Мэлком ожидал от себя привычной отстранённости, сухой вежливости, может быть, лёгкого раздражения от лишнего контакта. Но вместо этого на одно короткое мгновение почувствовал странную тишину внутри — не пустоту, а именно тишину, редкую и почти забытую.

Он тут же собрался.

Слишком быстро.

Слишком резко.

Мелис, однако, уже смотрела не на его лицо. Её взгляд опустился к его руке, затем скользнул выше, к запястью, к краю рукава, к шее.

Мэлком понял слишком поздно.

Из-под ткани действительно проступали следы заражения. Тонкие зеленоватые трещины, похожие на жилки больного стекла, уже добрались до ладони и поднимались к шее, едва заметно светясь под кожей. Он привык прятать боль, привык держать лицо, привык делать вид, что тело — лишь неудобный инструмент, который можно заставить служить дальше. Но эта рана больше не желала оставаться тайной.

Лицо Мелис изменилось.

Не испугалось. Не исказилось от отвращения. В её глазах появилось глубокое, почти мгновенное беспокойство — чистое и прямое, без осуждения. Она чуть крепче сжала его руку, но не как человек, желающий удержать, а как тот, кто вдруг понял: перед ним не просто герой или странный гость, а раненый человек, который слишком долго молчал.

— Сир Мэлком… — тихо произнесла она. — Ваша рука.

Мэлком хотел убрать ладонь.

Разумеется, хотел.

Сказать, что всё под контролем. Что это мелочь. Что она ошиблась. Что не стоит беспокоиться. Любая из этих фраз была бы привычной, удобной и достаточно лживой.

Но Мелис смотрела так, что ложь на мгновение показалась не защитой, а чем-то грубым.

— Рана, — сухо сказал он. — Неприятная, но не смертельная.

— Она уже дошла до шеи, — мягко возразила Мелис.

В её голосе не было упрёка, но именно поэтому слова прозвучали сильнее. Мэлком почувствовал, как внутри привычно поднимается раздражение: на неё, на себя, на рану, на собственную слабость, на это внезапное желание не оттолкнуть её заботу сразу.

Он всё же высвободил руку, но сделал это осторожнее, чем собирался.

— Я разберусь.

Мелис не отступила взглядом.

— Позвольте хотя бы осмотреть её позже.

Мэлком хотел ответить отказом. Уже почти произнёс его мысленно, но Жрец опередил его:

— Моя дочь — лучший целитель среди тех, кому я доверяю. Она умеет лечить многие раны и болезни, а главное — хранить секреты.

Последние слова прозвучали мягко, но Мэлком прекрасно услышал в них скрытый смысл. Эстер видел больше, чем говорил. Возможно, уже заметил зелёные трещины. Возможно, знал о ране раньше. Возможно, просто умел делать вид, что знает всё.

— Посчитайте это моим подарком, — продолжил Жрец. — Пора признать, что Нумир не настолько ужасен.

Мэлком перевёл взгляд с него на Мелис. Она не выглядела частью ловушки. Или, по крайней мере, не хотела ею быть. В её глазах оставалось всё то же беспокойство — слишком честное, слишком открытое, слишком трудное для отторжения.

Он медленно выдохнул.

— Не могу отказать подарку Жреца.