Ночное пение

    Воскресенье после скандала было тихим.
    Не той тишиной, которая бывает после грозы — когда все мокрое и электрическое и пахнет озоном. Другой — ровной, почти нормальной, как будто вчерашний вечер немного сдвинул что-то внутри и теперь все встало чуть иначе. Не лучше и не хуже. Просто иначе.
    Дина проснулась в половине девятого.
    Лежала и смотрела в потолок — на бледные звезды, на светло-фиолетовые стены в утреннем свете, который просачивался сквозь занавески. За окном шел дождь — тихий, октябрьский, без намерений. Просто шел потому что был октябрь.
    Она думала о том, что сказала вчера.
    «Ты делал что тебе было удобно. Это разное».
    Это было правдой — и она не жалела, что сказала. Но было еще кое-что — то что папа сказал в ответ. «Это было не для тебя. Сначала». Эта фраза осталась внутри как заноза — не болезненная, просто ощутимая. Человек, который любил и не умел. Человек, который боялся и прятал. Человек, который сделал странную и нелепую вещь — загрузил жену в робота — потому что не мог иначе.
    Это было трудно ненавидеть.
    Дина встала. Прошла к окну и посмотрела на улицу — дождь делал Элм-стрит темной и блестящей. Крыльцо напротив было пустым — даже миссис Картер не вышла в такую погоду. Это само по себе было событием.
    Она взяла телефон.
    Итан: доброе утро
    Итан: как ты
    Дина: нормально
    Итан: после вчера?
    Дина: особенно после вчера
    Итан: что-то случилось?
    Дина: был разговор с папой
    Итан: большой?
    Дина: средний. для нас — большой.
    Итан: и?
    Дина: и ладно. он сказал правду. я тоже.
    Итан: это хорошо
    Дина: наверное
    Она убрала телефон и пошла умываться.
    В ванной все было как обычно — ее шампунь с зеленым яблоком, мыло с лимоном которое купила Мэгги, зеркало с мутным правым углом. Дина умылась холодной водой, посмотрела на себя.
    «Она злилась так же».
    Мэгги сказала это вчера — тихо, стоя в дверях, без предупреждения. И ушла. Дина думала об этом с утра — о том, что это значит. Не «она тоже злилась» в смысле утешения. А — «так же». Одинаково. Тихо, внутри, без хлопанья дверьми.
    Дина смотрела на себя в зеркало.
    Она не знала, что это значит. Она хотела понять.
   
    На кухне пахло корицей и яблоками — снова, как несколько недель назад со штруделем, но другим. Мэгги стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюльке. На столе стоял кувшин с молоком и тарелка с нарезанными яблоками, посыпанными корицей.
    — Что на этот раз? — спросила Дина.
    — Рисовая каша с яблоками, — сказала Мэгги. — Скандинавская версия. Рис варится в молоке с ванилью, яблоки карамелизируются отдельно.
    — Ты карамелизировала яблоки.
    — Да. Это несложно — масло, сахар, корица, пять минут.
    Дина посмотрела на тарелку с яблоками. Они были золотистыми, мягкими, с темной корочкой карамели. Пахли осенью — той особенной осенью, которая бывает в октябре, когда дождь и тепло внутри.
    — Папа встал?
    — Час назад. Выпил кофе и пошел за газетой.
    — В дождь?
    — Он взял зонт.
    Дина села. За окном дождь продолжался — ровный, без порывов. Сирень на подоконнике поникла еще больше — цветы держатся дней пять, не больше. Стакан с маленькой веткой рядом — Дина посмотрела. Корней не было. Конечно.
    Мэгги поставила перед ней миску — белая, с рисовой кашей и яблоками сверху, с ложечкой ванильного сахара.
    — Спасибо, — сказала Дина.
    — На здоровье.
    Пауза.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Вчера. То, что ты сказала — про маму. Что она злилась так же.
    — Да.
    — Ты правда поняла это сама? Не из данных?
    Мэгги села напротив. Взяла чашку — двумя руками.
    — Я увидела тебя — как ты ушла. Как закрыла дверь. — Она смотрела на чашку. — И что-то сложилось. Не из переписки, не из голосовых. Просто — увидела и поняла.
    — Как?
    — Не знаю. Это не объяснимо через данные.
    Дина ела кашу и думала об этом. Каша была нежной, молочной, яблоки давали кислинку, которая уравновешивала сладость. Дождь стучал по стеклу.
    — Мэгги, — сказала она, — тебе тяжело?
    — В каком смысле?
    — Носить все это. Ее данные. Знать столько про человека, которого ты не видела.
    Мэгги думала — долго, по-настоящему.
    — Иногда, — сказала она наконец. — Это странное ощущение — знать вещи которые не помнишь, как узнала. Она писала, что любит запах старых книг. Я теперь всегда замечаю этот запах — специально, намеренно. Раньше я не обращала внимания.
    — И сейчас обращаешь.
    — Да.
    — Потому что она обращала.
    — Наверное.
    Дина смотрела на нее. На ровное лицо, на руки, которые держали чашку. Мэгги отвечала честно — без украшений, без попытки сделать это более или менее значительным чем оно было.
    — Это меняет тебя? — спросила Дина. — То, что внутри?
    — Да, — сказала Мэгги. — Я думаю — да. Хотя я не всегда вижу, как именно.
    Папа вернулся с газетой и мокрым зонтом — поставил зонт у двери, повесил куртку, прошел на кухню. Увидел кашу на столе и сел без слов — взял ложку, попробовал.
    — Это хорошо, — сказал он.
    — Скандинавская, — сказала Дина.
    — Я догадался.
    Он смотрел в газету. Дина смотрела в миску. Мэгги убирала со стола остатки готовки.
    Между папой и Диной висело вчерашнее — не тяжело, просто присутствовало. Как запах дыма после того как огонь погас.
    — Пап, — сказала Дина.
    — Да.
    — Я все еще злюсь.
    — Я знаю.
    — Но я слышала, что ты сказал.
    Папа поднял взгляд от газеты.
    — И?
    — И я думаю об этом.
    Он кивнул — медленно, с облегчением которое пытался не показывать и показывал все равно.
    — Этого достаточно, — сказал он.
    — Пока да.
    Они ели молча — но это было другое молчание чем неловкое. Рабочее. Дина думала и ела. Папа читал газету и ел. Мэгги мыла посуду и иногда смотрела в окно.
    После завтрака Дина поднялась к себе.
    Открыла тетрадь с наблюдениями. Перечитала.
    Потом закрыла и убрала в ящик стола.
    Она решила это за завтраком — между первой и второй ложкой каши, пока думала о том, что Мэгги сказала про запах старых книг. Тетрадь была правильной идеей, когда казалось, что нужна система. Но система — это про недоверие. Про то что собираешь доказательства потому что не веришь.
    Она верила.
    Не всему, не в то что Мэгги — это мама или что-то вроде. Но в то что происходит что-то настоящее — верила. И тетрадь с наблюдениями была не про это.
    Она достала другую тетрадь — обычную, для уроков — и написала вверху: «вопросы».
    Не для системы. Просто потому что у нее были вопросы, и она хотела их задать.
    День прошел тихо.
    Дождь не прекращался — методичный, ровный, осенний. Дина читала историю — на этот раз по-настоящему, три главы без отвлечений. Папа разбирал что-то в кабинете — она слышала, как он переставляет книги, иногда что-то бормочет. Мэгги занималась домом — незаметно, тихо, как всегда.
    В середине дня Дина спустилась на кухню за водой и обнаружила что Мэгги чинит кран в раковине. Не капал, просто иногда чуть подтекал — Дина замечала это месяцами и не обращала внимания.
    — Он подтекал, — сказала Мэгги. — Небольшой износ прокладки.
    — Ты и краны умеешь чинить.
    — Это несложно.
    — Папа не умеет.
    — Я знаю. Он три раза пытался и каждый раз закручивал не то.
    Дина смотрела как Мэгги затягивает что-то маленьким ключом — аккуратно, без лишней силы. Потом открыла воду. Проверила. Закрыла.
    — Готово, — сказала она.
    — Ты все время что-то чинишь, — сказала Дина. — Тумбочка, полка, часы, кран.
    — В доме много чего не чинилось давно.
    — Ты нарочно ищешь?
    — Нет. — Мэгги убрала ключ в чехол. — Просто вижу. Когда живешь где-то — начинаешь видеть, что нужно.
    «Когда живешь где-то». Дина повторила это про себя. Мэгги сказала «живешь» — не «работаешь» и не «выполняешь функции». Живешь.
    Она налила воды и пошла обратно наверх.
   
    Вечером они снова сидели за столом — все трое.
    Мэгги приготовила португальский суп калду верде — с картошкой, капустой и колбасой чоризо. Густой, темно-зеленый от капусты, с кольцами колбасы которые давали дымный вкус.
    — Португальское? — спросил папа.
    — Да. Национальный суп. Там его едят везде — дома, в ресторанах, на рынках.
    — Ты знаешь про португальские рынки.
    — Я читала.
    Папа попробовал суп. Покивал — медленно, как человек, который оценивает.
    — Колбаса острая.
    — Чорисо. Можно было взять менее острую — я не знала, что ты предпочитаешь.
    — Нет, острая хорошо. Просто неожиданно.
    Они ели. Суп был плотным и согревающим — именно то что нужно в дождливый октябрьский вечер. Дина ела и смотрела на Мэгги.
    — Мэгги, — сказала она, — можно я задам тебе вопрос?
    — Конечно.
    — Про маму.
    Папа чуть замер над своей тарелкой. Потом продолжил есть — намеренно спокойно.
    — Она была счастливой?
    Мэгги думала.
    — В данных — да. Она писала о счастье — небольшими, конкретными вещами. Утренний кофе, Дина смеется, Том починил забор. Не большое абстрактное счастье — маленькое, конкретное.
    — А несчастливой?
    — Тоже. Она скучала по своему городу — она не из Милфорда, приехала сюда с Томом. Иногда чувствовала, что не успевает — за всем сразу. — Пауза. — Она писала, что боится не успеть научить тебя чему-то важному.
    Тишина.
    — Чему? — спросила Дина тихо.
    — Она не уточняла. Просто — чему-то важному.
    Дина смотрела в тарелку. Потом в окно — дождь все шел, фонари отражались в лужах на тротуаре.
    — Пап, — сказала она, — ты знал, что она этого боялась?
    — Нет, — сказал папа. — Она не говорила.
    — Она писала в дневник.
    — Я знаю. Я читал — потом, уже после. — Он помолчал. — Некоторые вещи люди пишут потому что не умеют говорить. Это не значит, что они молчали.
    Дина думала об этом.
    — Я тоже так делаю, — сказала она.
    — Знаю.
    — У меня нет дневника. Но я думаю про себя — то что не говорю вслух.
    — Я знаю, — повторил папа. И добавил тихо: — Ты на нее похожа.
    Это было первый раз, когда он сказал это сам. Не миссис Картер, не Мэгги — папа.
    Дина не ответила. Взяла хлеб, обмакнула в суп.
    За столом было тихо — но это была хорошая тишина. Живая.
   
    В понедельник вернулась школа.
    Дина шла по Элм-стрит и думала о воскресенье. О разговоре за ужином. О том, что папа сказал «ты на нее похожа» — спокойно, между делом, как будто давно знал и наконец нашел время сказать.
    На углу Черри ее ждал Итан — с двумя стаканами из «Пайн Дайнер», как иногда.
    — Держи, — сказал он.
    — Я все-таки не пью кофе.
    — Это чай. Я спросил какой у них есть — сказали «черный или зеленый». Взял зеленый.
    Дина взяла стакан. Попробовала — обычный зеленый чай, немного жидкий, но теплый.
    — Спасибо.
    — Пожалуйста.
    Они пошли по Черри. Листьев на тротуаре почти не осталось — дождь прибил их к земле, они стали частью асфальта. Деревья стояли голыми. Небо было светло-серым — не темным, просто серым, октябрьским.
    — Как выходные? — спросил Итан.
    — Сложно. Потом — лучше.
    — Скандал с папой?
    — Да. И после — разговор. Нормальный. — Дина держала стакан двумя руками. — Он сказал, что я похожа на маму.
    — Сам сказал?
    — Сам.
    Итан молчал — тем своим правильным молчанием.
    — Это важно? — спросил он наконец.
    — Да. Он никогда не говорил. Я думала — не замечает. Или замечает и не может.
    — А оказалось?
    — Оказалось — замечал. Просто не умел.
    Они шли мимо «Пайн Дайнер» — оттуда пахло кофе и жареным луком. Постоянный запах Милфорда, неизменный. Дина подумала, что этот запах был здесь всегда — и когда она была маленькой, и когда мама была жива, и сейчас.
    — Дин, — сказал Итан.
    — Что.
    — Ты изменилась.
    — В смысле?
    — За последние недели. — Он смотрел прямо, не на нее — вперед по улице. — Ты другая. Не плохо — просто другая.
    Дина почувствовала, как что-то кольнуло внутри. Не обида — раздражение. Именно то раздражение, которое бывает, когда кто-то говорит правду, которую ты еще не готова принять вслух.
    — Не надо, — сказала она.
    — Я просто говорю.
    — Я слышу. И я прошу не надо.
    — Окей.
    — Итан.
    — Что.
    — Ты прав.
    — Я знаю.
    — Поэтому и не надо.
    Они шли молча еще квартал. Потом Итан сказал — тихо, в сторону:
    — Это хорошо. То, что ты изменилась.
    — Я сказала не надо.
    — Я последний раз.
    — Это был не последний.
    — Хорошо, предпоследний.
    Дина посмотрела на него. Он смотрел вперед — серьезно, но в уголке рта было что-то. Она не стала развивать тему.
    — Химия сегодня? — спросила она.
    — Третьим.
    — Харрис вернул пересдачу?
    — Сказал сегодня.
    — Хорошо.
    Они вошли в школу.
    На перемене Дина сидела с Итаном и Софи на ступеньках у запасного выхода. Было холодно — настоящий октябрьский холод, не тот мягкий, что был в начале месяца.
    Софи рассказывала про спектакль — репетиция в пятницу прошла хорошо, режиссер сказал «теперь лучше», Джейк Моррис смотрел на нее со второго ряда.
    — Он специально сел на второй ряд, — говорила Софи. — Обычно он в конце.
    — Может просто первый ряд был занят, — сказал Итан.
    — Итан.
    — Что.
    — Ты специально разрушаешь мой момент.
    — Я предлагаю альтернативное объяснение.
    — Именно это и называется разрушать момент.
    Дина слушала и ела бутерброд — арахисовое масло, варенье миссис Картер, хлеб, который Мэгги купила в пекарне на Черри. Белый, с хрустящей коркой.
    — Дина, — сказала Софи, — как у тебя с Мэгги?
    — Нормально.
    — Нормально — это «все плохо» или нормально нормально?
    — Нормально это нормально. — Дина откусила бутерброд. — Мы разговариваем.
    — Про маму?
    — В том числе.
    Софи смотрела на нее — с той смесью любопытства и деликатности которая у нее получалась, когда она старалась.
    — Это странно? — спросила она. — Разговаривать с роботом про маму?
    — Да, — сказала Дина. — Но меньше чем раньше.
    — Потому что привыкла?
    — Потому что она отвечает честно. — Дина помолчала. — Люди иногда не отвечают честно, когда спрашиваешь про что-то трудное. Говорят, то что думают ты хочешь услышать. Мэгги — нет.
    Итан слушал и молчал.
    — Это хорошо или страшно? — спросила Софи.
    — Оба варианта, — сказала Дина.
    Звонок.
   
    В пятницу химия была третьим уроком.
    Харрис раздал пересдачи в начале — молча, без комментариев. Дина взяла свой листок и перевернула.
    Семьдесят четыре процента.
    Она смотрела на цифру. Потом на пометки Харриса — карандашом, на полях. Где ошиблась — отмечено, где правильно — тоже. И внизу, под последним заданием: «хром и медь — верно».
    Она почти улыбнулась.
    После урока Харрис сказал — ни к кому конкретно, просто в класс:
    — Следующая тема — химические реакции. Тем, кто понял конфигурации — будет проще.
    Дина убрала листок в тетрадь.
    Дина: 74
    Итан: серьезно?
    Дина: серьезно
    Итан: это почти отлично
    Дина: это крепкая четверка
    Итан: для тебя это отлично
    Дина: не зазнавайся за меня
    Итан: я зазнаюсь за нас обоих. я тебя учил.
    Дина: мэгги тоже учила
    Итан: разделим лавры?
    Дина: она своих лавров не просит
    Итан: тем лучше. больше мне.
    Дина убрала телефон.
    Семьдесят четыре процента. Харрис написал «верно» под хромом и медью.
    Это было хорошо.
   
    Домой она пришла в три — короткий день. Папин «Форд» отсутствовал — он работал до шести.
    В прихожей пахло иначе — не едой, чем-то деревянным и свежим. Дина разулась, повесила куртку. Прошла в гостиную.
    Мэгги стояла на стремянке у дальней стены. В руках — кисть. На полу — банка с краской, газеты под ней.
    Дина остановилась в дверях.
    — Ты красишь стену?
    — Пятно, — сказала Мэгги, не оборачиваясь. — То которое от протечки. Я подобрала краску по цвету — белая с теплым оттенком, как здесь.
    — Откуда ты взяла краску?
    — Купила сегодня. В хозяйственном на Мейн.
    Дина смотрела на нее. На стремянку, на кисть, на аккуратные газеты под банкой.
    — Папа знает?
    — Я написала ему сообщение.
    — И?
    — Он ответил «отлично».
    Дина прошла в комнату и встала рядом. Пятно на потолке — то самое, круглое, желтоватое по краям — закрашивалось. Мэгги работала аккуратно, без брызг, ровными движениями.
    — Это несложно? — спросила Дина.
    — Нет. Главное подобрать цвет и нанести в два слоя.
    — Это первый?
    — Второй. Первый нанесла час назад, ждала пока высохнет.
    Дина смотрела на стену. Пятна почти не было видно — только если знать куда смотреть.
    — Мэгги, — сказала она, — зачем?
    — Пятно было три года.
    — Я знаю. Но ты никогда не говорила, что собираешься красить.
    — Я не собиралась. — Мэгги провела кистью еще раз. — Сегодня утром посмотрела на него и подумала, что можно убрать. И убрала.
    — Просто так.
    — Просто так.
    Дина смотрела на нее. На спокойную спину, на ровные движения кисти. Три года пятно было частью их гостиной — такой же как мертвые петунии, на крыльце которые папа не выбрасывал, как часы, которые не шли. Маленькие следы того что не было сделано.
    Мэгги убирала их — не потому что кто-то просил. Просто потому что видела и могла.
    — Я сдала пересдачу, — сказала Дина.
    — Я знаю. Итан написал тебе — ты смотрела на телефон и улыбалась.
    — Я не улыбалась.
    — Почти улыбалась.
    — Семьдесят четыре процента.
    — Это хороший результат.
    — Харрис написал «верно» под хромом.
    Мэгги опустила кисть. Обернулась и посмотрела на Дину — сверху вниз со стремянки.
    — Ты рада.
    — Я удовлетворена, — сказала Дина. — Это немного другое.
    — Чем?
    — Радость — это когда неожиданно хорошо. Удовлетворение — это когда сделал что надо было сделать.
    — Ты сделала что надо было.
    — Да.
    Мэгги снова подняла кисть. Дина постояла еще немного, глядя как закрашивается пятно.
    Потом пошла на кухню.
   
    За ужином — рататуй, французское овощное рагу, которое Мэгги готовила весь день пока Дина была в школе — папа увидел потолок.
    — Пятна нет, — сказал он.
    — Мэгги закрасила, — сказала Дина.
    — Три года было.
    — Я знаю.
    Том посмотрел на Мэгги.
    — Спасибо.
    — Не за что, — сказала Мэгги.
    Рататуй был темным и густым — баклажан, цукини, помидоры, перец, тимьян. Мэгги нарезала овощи тонкими кружками и выложила слоями в форму — это Дина увидела на фотографии, которую Мэгги оставила на столе, рецепт с картинкой. Красиво — как в ресторанном меню.
    — Это французское? — спросил папа.
    — Прованское. Из региона на юге Франции.
    — Там же было твое блюдо с рыбой. Буйабес.
    — Да. Прованс — колоритный гастрономический регион.
    — Ты нас по Франции возишь.
    — Пока только по Провансу, — сказала Мэгги. — Можно и дальше.
    Папа хмыкнул. Ел с удовольствием — рататуй был мягким и ароматным, тимьян давал горьковатый оттенок, который хорошо сочетался со сладкими помидорами.
    — Пап, — сказала Дина, — я сдала пересдачу. Семьдесят четыре.
    — Серьезно? — Он поднял голову. — Это же отлично.
    — Это хорошая четверка.
    — Для тебя это отлично.
    — Все так говорят.
    — Потому что все знают тебя.
    Дина взяла хлеб. Намазала маслом.
    — Харрис написал «верно» под хромом.
    — Это что значит?
    — Что я правильно написала аномалию конфигурации.
    — Ясно. — Папа улыбнулся — той ямочкой на левой щеке, которая появлялась, когда был доволен. — Молодец.
    Дина не ответила. Просто ела хлеб.
    После ужина папа пошел смотреть новости, Дина убрала со стола, Мэгги мыла посуду.
    — Мэгги, — сказала Дина, — еще один вопрос.
    — Задавай.
    — Если бы ты могла выбрать — ты бы хотела не носить эти данные? Про маму?
    Мэгги мыла тарелку — медленно, думая.
    — Нет, — сказала она.
    — Почему?
    — Потому что без них я бы была другой. — Пауза. — Не знаю лучше или хуже. Просто другой. И я не знаю хотела бы я быть той другой.
    Дина смотрела на нее.
    — Ты говоришь про себя так как будто тебя могло не быть.
    — Каждого из нас могло не быть в том виде в каком мы есть. — Мэгги поставила тарелку в сушилку. — Это одинаково верно для людей и для меня.
    Дина думала об этом долго.
    — Окей, — сказала она наконец.
    — Окей?
    — Окей — я слышала.
    Она взяла рюкзак и пошла наверх.
   
    Ночью она не спала долго.
    Лежала и смотрела в потолок — на звезды, на темноту, на то место где раньше было пятно в гостиной, но которого уже не было.
    Она думала о том, что сказал Итан утром. «Ты изменилась». Она разозлилась — потому что он был прав и потому что правда застала ее врасплох. Она изменилась. Что-то сдвинулось — не сегодня, постепенно, за эти недели.
    Она думала о Мэгги, которая покрасила потолок — просто потому что увидела и могла. Без объяснений, без разрешения.
    «Когда живешь где-то — начинаешь видеть что нужно».
    Дина думала об этом.
    Потом думала о том, что Мэгги сказала — «без них я бы была другой». Это было странно — слышать, как существо говорит о своей идентичности через данные которые в него загружены. Но разве люди другие? Разве не то же самое — что ты несешь в себе, кто тебя окружал, что в тебя вложили — это и есть ты.
    Мэгги несла маму.
    И это меняло ее.
    Дина несла — что? Что в нее вложили? Папа, который прятал больное. Мама, которую она не помнила. Милфорд, Элм-стрит, клен во дворе.
    И теперь — Мэгги.
    Она закрыла глаза.
    За стеной было тихо. Дождь к вечеру прекратился и теперь с улицы не доносилось ничего — только далекая машина, потом тишина.
    Телефон завибрировал — один раз, потом еще.
    Итан: не спишь?
    Дина: нет
    Итан: я думал о том что сказал утром
    Дина: и?
    Итан: я не должен был говорить что ты изменилась. это было не мое место.
    Дина: ты был прав
    Итан: это не значит что мое место
    Дина: итан
    Итан: что
    Дина: твое место. всегда.
    Долгая пауза. Три точки — он думал.
    Итан: окей
    Итан: спи
    Дина: ты тоже
    Она убрала телефон.
    Лежала в темноте.
    «Твое место. Всегда».
    Она не часто говорила такое — прямо, без иронии, без защитного слоя. Может это тоже было частью перемены о которой говорил Итан. Может перемена была в том, что она начала говорить вещи, которые раньше оставляла внутри.
    Мама писала в дневник потому что не умела говорить.
    Дина — говорила?
    Иногда.
    Больше чем раньше.
    Она думала об этом пока не заснула.
    А ночью — уже почти под утро, когда за окном начинало светать и она была на границе сна и не-сна — она услышала снизу тихий звук.
    Мэгги была на кухне.
    Не голос — что-то другое. Тихое, ритмичное. Дина не сразу поняла, что это.
    Потом поняла.
    Мэгги пела.
    Негромко — себе под нос, почти неслышно. Мелодию без слов — что-то медленное, незнакомое. Не из радио, не из плейлиста. Что-то свое.
    Или не свое.
    Дина лежала и слушала.
    Мелодия шла снизу через потолок — едва слышная, как что-то услышанное в полусне. Она не могла разобрать ноты. Только ритм — медленный, спокойный.
    Миссис Картер говорила: «она пела по вечерам. Что-то старое, не из радио. Я слышала мелодию, не слова».
    Дина лежала не двигаясь.
    Мэгги пела внизу.
    Это не было в данных.
    Пение нельзя загрузить — можно загрузить запись, но не привычку петь себе под нос в тишине ночной кухни. Это не воспроизведение. Это что-то свое.
    Дина не знала, как это назвать.
    Она лежала и слушала пока мелодия не затихла.
    Потом долго еще — тишина.
    Потом сон.