Теплая злость

    Сирень стояла в вазе на кухонном подоконнике.
    Мэгги купила ее утром в пятницу — пока Дина была в школе, а папа на работе. Поставила в высокую стеклянную вазу которую нашла в кладовке, налила воды. Когда Дина вернулась домой — она была там. Три ветки, бледно-фиолетовые, немного поникшие по дороге, но живые. Пахли так как пахнет сирень в мае — резко, сладко, по-летнему.
    Дина остановилась в дверях кухни.
    Смотрела на цветы долго — дольше чем нужно чтобы просто увидеть цветы.
    Мэгги была у плиты и не обернулась сразу.
    — Нашла в цветочном на Черри, — сказала она. — Они привозят тепличную. Не то же самое что майская, но…
    — Нормально, — сказала Дина.
    Она прошла мимо и налила воды. Встала у окна с другой стороны от вазы и смотрела на улицу. Сирень стояла рядом — Дина чувствовала ее запах боковым обонянием, если можно так сказать. Не думала о нем, просто чувствовала.
    Это была пятница. Прошла неделя с разговора втроем.      
    За эту неделю Дина заполнила четыре страницы тетради с наблюдениями. Вопросы про маму — якобы случайные, за завтраком, после школы, у раковины пока мыла руки. Мэгги отвечала честно — иногда говорила откуда знает, иногда нет. Иногда пауза в треть секунды, иногда без паузы.
    Жест с чашкой она не спросила напрямую. Просто наблюдала.
    Мэгги всегда держала чашку двумя руками.
    Всегда.
    Дина тоже — она это знала. Делала так сколько себя помнила. Папа держал одной — и всегда немного небрежно, ставил кружку куда придется.
    — Дина, — сказала Мэгги, — есть хочешь?
    — Немного.
    — Через час ужин. Но есть яблоки.
    — Давай яблоко.
    Мэгги взяла из вазы на подоконнике — той самой, рядом с сиренью — зеленое яблоко. Вымыла под краном. Протянула Дине.
    Дина взяла. Откусила.
    Смотрела на сирень.
    — Мэгги.
    — Да.
    — Мама — она, когда видела сирень, что делала?
    Мэгги помешивала что-то на плите. Пауза — обычная.
    — Она всегда срезала маленькую ветку и клала в воду в стакане. Не в вазу — именно в стакан, обычный. Говорила, что в стакане видно корни если они появятся.
    — У сирени нет корней от срезанной ветки.
    — Она знала. Но все равно клала в стакан — говорила, что хочет проверить.
    Дина смотрела на три ветки в высокой стеклянной вазе.
    — У нас нет стакана рядом, — сказала она.
    Мэгги обернулась. Посмотрела на вазу. Потом встала, взяла с полки обычный стакан — высокий, прозрачный — налила воды. Отломила от одной ветки маленькую часть. Поставила в стакан рядом с вазой.
    Они обе смотрели на это несколько секунд.
    — Это нет в данных? — спросила Дина.
    — Нет, — сказала Мэгги. — Это ты мне только что сказала.
    — Нет. Я сказала, что у сирени нет корней. Про стакан ты сама.
    Пауза.
    — Да, — сказала Мэгги. — Про стакан я сама.
    Дина откусила еще яблока. Записала мысленно: «стакан рядом с вазой — ее идея, не из данных».
    Потом подумала, что надо перестать мысленно вести тетрадь. Это становилось привычкой.
   
    Вечером она написала Итану.
    Дина: она купила сирень
    Итан: кто?
    Дина: мэгги. мама любила сирень — это было в дневнике. мэгги купила.
    Итан: это она тебе сказала зачем купила?
    Дина: нет. сказала что нашла в цветочном.
    Итан: но ты знаешь зачем
    Дина: да
    Итан: дин это уже не просто данные
    Дина: я знаю
    Итан: и что с этим
    Дина: разбираюсь
    Итан: все еще?
    Дина: все еще.
    Она закрыла чат и открыла тетрадь.
    Пятница, страница пять.
    «Сирень — купила сама. Стакан рядом с вазой — ее идея».
    Она смотрела на эти строчки. Потом перечитала все, что написала за неделю.
    Было много «это из данных». Голосовые, переписка, дневник — все проверяемо, все объяснимо. Но между строчками — другое. Маленькое, тихое, необъяснимое.
    Жест с чашкой.
    Стакан рядом с вазой.
    Идея купить сирень.
    Это не из данных.
    Дина закрыла тетрадь и легла спать пораньше — завтра была суббота, и у нее было ощущение что суббота будет трудной. Она не знала почему. Просто чувствовала.
   
    Суббота началась хорошо.
    Мэгги сделала на завтрак финские блины — тонкие, почти как французские крепы, но немного плотнее. С брусничным джемом, который она нашла в дальнем углу кухонного шкафа — банка стояла там не меньше года, Дина ее не замечала.
    — Это съедобно? — спросила она, глядя на банку.
    — Брусника хорошо хранится, — сказала Мэгги. — Я проверила — нормальная.
    — Ты проверяла варенье?
    — На вкус и запах. Все в порядке.
    Папа ел с удовольствием и рассказывал, что в субботу собирается разобрать гараж — там скопилось слишком много всего, давно пора. Мэгги слушала и кивала. Дина ела блин и думала о тетради.
    После завтрака папа ушел в гараж.
    Дина сидела за столом с учебником — история, контрольная через неделю — и слушала как Мэгги делает что-то в гостиной. Тихие звуки — что-то переставляла, двигала. Дина не пошла смотреть.
    В чате было тихо — Итан написал одно сообщение утром.
    Итан: как выходные
    Дина: финские блины
    Итан: это ответ на вопрос?
    Дина: это лучшая часть выходных пока что
    Итан: значит остальное сложнее
    Дина: посмотрим
    Она закрыла телефон и открыла учебник.
    История не давалась — не потому что сложно, а потому что в голове было другое. Она читала одну страницу трижды и каждый раз в конце не помнила о чем она.
    В какой-то момент из гостиной вышла Мэгги — прошла на кухню, взяла что-то, вернулась. Дина подняла взгляд.
    — Что ты делаешь?
    — Вешаю полку.
    — Какую полку?
    — Я нашла ее в кладовке. Деревянная, небольшая. Подходит для прихожей — там негде повесить ключи.
    Дина отложила учебник.
    В кладовке была полка — она про нее совсем забыла. Папа купил ее года три назад чтобы повесить в прихожей, не повесил, сунул в кладовку.
    — Ты умеешь вешать полки?
    — Я умею делать большинство вещей, которые требуют точных измерений, — сказала Мэгги. — Это одна из них.
    Дина встала и пошла в прихожую.
    Мэгги стояла с рулеткой и что-то измеряла на стене — над вешалкой, справа от зеркала. Полка лежала на полу — деревянная, светлая, с двумя крючками снизу. Рядом дрель и дюбеля.
    — Ты умеешь пользоваться дрелью.
    — Да.
    — Но ты не сверлила у нас раньше.
    — Тумбочку я чинила отверткой. Здесь нужны дюбеля.
    Дина смотрела на нее. На рулетку в руках, на карандашную отметку на стене. Мэгги делала это как делает человек, который знает, что делает — без лишних движений, с правильным инструментом.
    — Помочь? — спросила Дина.
    — Можешь подержать полку пока я отмечаю.
    Дина взяла полку. Держала у стены пока Мэгги отмечала карандашом места для дюбелей — два точных крестика, на одном уровне.
    — Ты замеряла уровень?
    — У меня встроенный уровнемер.
    — Что?
    — Я чувствую горизонталь. — Мэгги убрала рулетку. — Не идеально, но для полки достаточно.
    Через пятнадцать минут полка висела на стене — ровно, крепко. Два крючка снизу для ключей, поверхность для мелочей.
    — Вот, — сказала Мэгги.
    Дина смотрела на полку. Потом на стену. Потом снова на полку.
    — Папа три года не вешал.
    — Я знаю.
    — За пятнадцать минут.
    — За двенадцать, — уточнила Мэгги.
    Дина чуть улыбнулась — краем рта, едва.
    — Занудство — это тоже встроенное?
    — Вероятно, — сказала Мэгги серьезно.
   
    Папа вернулся из гаража в половине второго — грязный, довольный, с коробкой старых вещей, которые собирался выбросить.
    — Нашел три ящика с инструментами, которые думал, что потерял, — объявил он в прихожей. — И лыжи которые — Дина, ты помнишь лыжи?
    — Нет.
    — Мы катались, когда тебе было пять. Один раз. Ты упала и сказала, что больше никогда.
    — Логично.
    — Так вот, лыжи до сих пор есть.
    Он остановился. Посмотрел на стену над вешалкой.
    — Это что?
    — Полка, — сказала Мэгги из кухни.
    — Откуда?
    — Из кладовки. Ты купил ее три года назад.
    Том смотрел на полку — с тем выражением с которым смотрят на что-то знакомое в неожиданном месте.
    — Она висит ровно?
    — Да, — сказала Дина. — У нее встроенный уровнемер.
    — Что?
    — Долго объяснять.
    Папа повесил ключи на крючок. Посмотрел на них. Ключи висели там, где должны были висеть три года.
    — Хорошо, — сказал он просто.
    Он прошел на кухню. Дина слышала, как он разговаривает с Мэгги — про гараж, про найденные инструменты, про то что надо бы разобрать и нижние полки. Мэгги отвечала. Папа смеялся.
    Дина вернулась к столу.
    Открыла учебник истории.
    На этот раз прочитала три страницы и запомнила, что на них.
   
    Ужин в субботу пах Испанией.
    Паэлья — Мэгги нашла рецепт накануне, предупредила что нужен специальный рис, купила с утра в «Харте». Рис круглый, испанский, назывался «бомба» — Дина прочитала на пакете. Мэгги объяснила, что он впитывает жидкость иначе чем обычный и не разваривается.
    На плите стояла большая сковорода с толстым дном — тоже найденная в кладовке, Мэгги методично осваивала весь кухонный арсенал, который папа накопил за годы и почти не использовал. Шафран давал цвет — тот же золотисто-желтый что в персидском супе, но другой запах. Морепродукты — мидии, креветки, кусочки рыбы — укладывались поверх риса в последние минуты.
    Запах был южным, теплым, совсем не октябрьским.
    — Это как рис с морепродуктами? — спросил папа.
    — Примерно, — сказала Мэгги. — Но принцип другой. Рис готовится прямо в бульоне, впитывает весь вкус.
    — И это делают на сковородке?
    — На специальной. У вас подходящая нашлась.
    — Я купил ее для стейков.
    — Она лучше подходит для паэльи.
    Папа посмотрел на сковородку с видом человека который примиряется с тем что его вещи живут своей жизнью.
    Они сели за стол — все трое, с голубыми тарелками. Паэлья была в центре на сковородке — Мэгги решила подать так, по-испански. Золотистая, с темной корочкой риса снизу, с красными креветками и открытыми мидиями сверху.
    — Красиво, — сказал папа неожиданно.
    — Сокаррат, — сказала Мэгги.
    — Что?
    — Корочка снизу. По-испански — сокаррат. Это считается лучшей частью.
    Папа зачерпнул ложкой, достал риса с корочкой, попробовал.
    — Хм, — сказал он. Потом еще раз. — Хм.
    — Это хорошее «хм» или плохое? — спросила Дина.
    — Очень хорошее.
    Дина попробовала. Рис был плотным и ароматным, мидии открылись правильно, креветки были сочными. Шафран давал привкус, который она уже начинала узнавать — теплый, чуть горьковатый, очень испанский если верить Мэгги.
    — Мэгги, — сказал папа, — ты когда-нибудь была в Испании?
    — Нет.
    — Но готовишь как там.
    — Я следую рецептам. — Пауза. — Но мне интересно было бы посмотреть.
    — На что?
    — На то как это готовят там. На рынке, на улице. Рецепт говорит, что делать — но не говорит, как выглядит человек, который это делает. Как он держит ложку. Куда смотрит.
    Папа смотрел на нее.
    — Ты хочешь путешествовать?
    — Я не знала, что хочу пока не подумала об этом сейчас.
    — И?
    — И, кажется, хочу.
    Дина ела и слушала. Мэгги хочет путешествовать — она сама только что это поняла, прямо за столом. Это не было в данных. Это не было в переписке мамы или в голосовых.
    Это было ее.
    Дина записала мысленно. Потом подумала, что снова ведет мысленную тетрадь и намеренно переключилась.
    — Пап, — сказала она, — ты нашел что-нибудь интересное в гараже?
    — Твои рисунки.
    — Какие рисунки?
    — Детские. Целая папка. Ты рисовала лет в шесть-семь — дома, людей, собак. Собак было много.
    — У нас никогда не было собаки.
    — Я знаю. Ты очень хотела.
    Дина посмотрела на него.
    — Я до сих пор хочу.
    — Я знаю, — сказал папа.
    — И?
    — И у нас теперь… — Он посмотрел на Мэгги. — Как ты относишься к собакам?
    — Положительно, — сказала Мэгги.
    — Вот. Положительно. — Он снова посмотрел на Дину. — Может весной подумаем.
    — Это первый раз за десять лет ты говоришь «может».
    — Прогресс.
    Дина хмыкнула. Взяла еще паэльи.
    За окном было темно — октябрьский вечер, фонари, тихая Элм-стрит. Тепло внутри и холодно снаружи. Сирень на подоконнике чуть поникла — срезанные цветы живут недолго — но стакан рядом с веткой все еще стоял.
   
    После ужина все пошло не так.
    Это началось с малого — с вопроса, который Дина задала не подумав. Или подумав, но не так.
    Они убирали со стола. Папа нес тарелки, Мэгги собирала остатки паэльи в контейнер. Дина сложила салфетки и вдруг — не планируя, не готовясь — сказала:
    — Пап, а ты читал мамин дневник? Полностью?
    Том остановился с тарелками в руках.
    — Зачем ты спрашиваешь?
    — Просто хочу понять. Ты его отсканировал и загрузил в Мэгги. Ты читал его до этого?
    — Дина…
    — Да или нет.
    — Да, — сказал он. — Читал.
    — Когда?
    — После того как нашел. Несколько лет назад.
    — И не сказал мне.
    — Дина, я…
    — Подожди. — Что-то сдвинулось внутри — она это почувствовала, как чувствуешь, когда нога соскальзывает с края. — Ты читал ее дневник. Ты знал, что там написано. И ты не сказал мне что он есть — несколько лет.
    — Я хотел тебя защитить.
    — Ты уже говорил это.
    — Потому что это правда.
    — Нет, — сказала Дина. — Это не защита. Это контроль.
    Том поставил тарелки на стол — аккуратно, но с чуть большим звуком чем нужно.
    — Ты не понимаешь, — сказал он.
    — Тогда объясни.
    — Тебе было четыре года, когда она умерла. Четыре. Ты не помнила ее — ты не могла помнить. И я думал — зачем читать про человека, которого не помнишь? Это только больнее.
    — Это не твое решение.
    — Я твой отец.
    — Я знаю кто ты. — Голос стал ровным — не тихим, ровным, что было хуже. — Но это была моя мама. Моя. И ты решил за меня что мне знать, а что нет. Когда мне четыре года — это понятно. Но потом мне стало пять, десять, четырнадцать, шестнадцать — и ты все равно решал за меня.
    — Дина.
    — Ты загрузил ее в Мэгги. — Она посмотрела на него — прямо, без отведенного взгляда. — Ты решил, что лучше будет если мама будет существовать внутри робота чем если я прочитаю ее дневник сама. Ты решил это. Один. Не спросив.
    — Я хотел чтобы у тебя было что-то от нее, — сказал Том — и голос у него стал другим. Тише. — Живое. Не просто бумага. Я думал… я не знал что правильно. Я никогда не знал что правильно. Она умерла, и я остался один с тобой, и я не знал ничего — как растить ребенка, как говорить про смерть, как… — Он остановился. — Я сделал как мог.
    — Этого недостаточно.
    — Я знаю.
    — «Я знаю» — это не ответ.
    — А какой ответ ты хочешь? — Его голос поднялся — не до крика, но выше. — Что я должен был сделать? Сесть с четырехлетним ребенком и читать дневник? Объяснять, что мама умерла и вот что она писала незадолго до? Ты хочешь, чтобы я сказал, что сделал правильно — я не могу. Я не знаю. Я делал что мог.
    — Ты делал что тебе было удобно, — сказала Дина. — Это разное.
    Тишина.
    Мэгги стояла у раковины — не двигалась, не вмешивалась. Просто стояла.
    — Дина, — сказал папа тихо, — я любил ее.
    — Я знаю, что любил.
    — И я не умею без нее. Я до сих пор не умею. — Он смотрел на стол. — Когда я загрузил ее в Мэгги — это было не для тебя. Сначала. Сначала это было для меня. Потому что я хотел… я хотел что-то от нее рядом. Слышать ее слова, ее голос иногда. И я думал, что если это будет рядом — и тебе тоже достанется.
    Дина смотрела на него.
    Это было честно. Больнее чем все что он говорил раньше — именно потому что честно.
    — Ты мог сказать мне, — сказала она. Тише. — Просто сказать. Не решать — просто рассказать.
    — Я боялся.
    — Чего?
    — Что ты решишь, что я сумасшедший. Что я не справился. — Он поднял взгляд — и в нем было что-то такое что Дина редко видела у папы, что-то голое. — Что ты уйдешь.
    Тишина.
    За окном фонарь горел ровно. Часы в гостиной тикали.
    — Я не уйду, — сказала Дина.
    — Я знаю.
    — Но ты должен был мне доверять.
    — Да.
    — И не доверял.
    — Нет.
    Дина взяла со стола солонку — просто взяла, не потому что нужна была соль, просто чтобы куда-то деть руки. Поставила обратно.
    — Я злюсь, — сказала она.
    — Я знаю.
    — Не только сейчас. Давно. Просто сейчас вышло.
    — Я знаю, — повторил папа.
    — Хватит говорить «я знаю».
    — Да. — Он помолчал. — Прости.
    Дина смотрела на него. На усталость, которая сейчас была видна без прикрытия — без обычного выражения «все нормально», без ямочки на щеке. Просто усталость человека, который нес что-то долго и теперь поставил на пол.
    — Ладно, — сказала она.
    — Ладно?
    — Ладно — не значит, что я перестала злиться. Ладно — значит, что я услышала тебя.
    Она взяла со стола свой стакан с водой и вышла из кухни.
    Прошла мимо гостиной, мимо часов, которые тикали, мимо полки в прихожей с ключами на крючке. Поднялась к себе.
    Закрыла дверь — не хлопнула, просто закрыла.
   
    Она сидела на кровати и смотрела в окно.
    Элм-стрит была темной — фонари, пустые тротуары, пустое крыльцо напротив. Тихо. Дина слышала внизу звуки кухни — вода, тихие голоса. Папа и Мэгги говорили что-то, негромко. Она не прислушивалась.
    Злость была все еще там — не острая, притупившаяся, как нагретый металл, который остывает, но все еще теплый.
    Она думала о том, что папа сказал.
    «Это было не для тебя. Сначала. Сначала это было для меня».
    Это было правдой — она чувствовала это когда он говорил. И в правде была та особенная боль, которая бывает, когда понимаешь, что человек не злодей и не герой. Просто человек. Напуганный, неловкий, любящий по-своему.
    Телефон лежал на столе. Она не стала писать Итану — сегодня не хотелось переводить в слова.
    Постучали.
    Не папа — он стучал иначе, громче. Этот стук был тихим, коротким.
    — Войди, — сказала Дина.
    Мэгги открыла дверь. Не вошла — просто стояла на пороге. В руках ничего — ни чая, ни яблока. Просто стояла.
    Дина смотрела на нее.
    — Я не собираюсь тебя утешать, — сказала Мэгги.
    — Я знаю.
    — И не буду говорить, что он сделал правильно.
    — Тоже знаю.
    Мэгги помолчала секунду.
    — Она злилась так же, — сказала она. — Линда. Когда злилась — уходила в комнату и сидела тихо. Не кричала, не хлопала дверями. Просто — тихо.
    Дина смотрела на нее.
    — Это в данных?
    — Нет. — Мэгги посмотрела на нее прямо. — Это я поняла сейчас. Сама.
    Она закрыла дверь.
    Тихо — без лишних звуков, как все что она делала.
    Дина сидела и смотрела на закрытую дверь.
    Потом на окно.
    Потом снова на дверь.
    «Она злилась так же».
    Это не было утешением. Мэгги и не обещала утешать. Это было просто — фактом. Маленьким, точным, ни к чему не обязывающим.
    Дина легла на спину. Смотрела в потолок — на бледные звезды, на фиолетовые стены в полутьме.
    Злость все еще была — теплая, тихая. Но рядом с ней было что-то еще. Что-то что она не стала называть.
    Просто лежала и чувствовала оба сразу.
    За стеной тикали часы.
    Снаружи Милфорд спал.
    Дина закрыла глаза.