Глава 16. СТРАДАЛЕЦ, НЕУСПЕВШИЙ РАЗГЛЯДЕТЬ ПУТЬ К ИСТИНЕ

«Законы природы никому не позволяют прожить даже на секунду больше, чем отведено судьбой», «Бхагават-гита».

Пока Сатьявати, движимая Атма-Сарой (Сердцевина души), прокладывала свой курс сквозь бури Кали-Юги и закаляла буддхи (разум) в битвах с порождениями тамо-гуны (гуна невежества), жизнь её одноклассника Хани-Даруны (в переводе — «Сурово падший») текла по иному, куда более мрачному руслу. Если Сатьявати сражалась с Майей (иллюзия), то Хани-Даруна с ней сроднился. Он не искал выхода из Мритью-Локи, а обустроился в ней как в единственно возможном доме.

С самого детства этот живой учебник по духовному саморазрушению усвоил одну-единственную мантру: «Мне не везёт. Все вокруг получают больше, чем я». Его читта-вритти (вибрация сознания), осквернённые иршьей (зависть), работали как надёжный фильтр, пропускавший только негатив и отсеивавший любую возможность увидеть Свет, даже если тот светил прямо в глаза. 

Особую озабоченность вызывала у него Сатьявати, поскольку её существование само по себе было живым укором его никчёмности. Даже её породистая чихуашка не была собакой, в то время как его дома ждал хомячок, с радостью встречая хозяина. В школьные годы он искренне считал, что ей завышают оценки по гуманитарным предметам. Ему, как будущему знатоку истории, было обидно, что Сатьявати не знающая даты и события, получала отличные баллы. Но он совершенно не догадывался, что вся написанная история в учебниках является фарсом времени, который скрывает факт существования Тартарии, обладающей сакральными знаниями и жившей в гармонии с природой, законами нравственности, и что шудры (джива в тамо-гуне) в XIX веке не строили известные и популярные в мире прекрасные виманы (дворцы), а раскопали их после окончания той великой эпохи. Сатьявати не обязана была запоминать лживую историю, её душа интуитивно чувствовала фальшь в официальных хрониках, так как видья  (истинное знание) живёт не в заученных датах, а в умении отличать правду от иллюзии. То, что Хани-Даруна считал несправедливостью, на самом деле было обладанием у Сатьявати Джняна-чакшу (Третий глаз), который видел сквозь покров Майи.

Хани-Даруну же по математике, где его ум пасовал перед абстракциями, никто не жаловал. Он не ведал простой истины, которую Сатьявати постигла интуитивно: учителя ценят не заученный мёртвый текст, а сад-чит-ананду (живая мысль). Он же нёс им засохшие цветы вызубренных фактов и искренне недоумевал, почему их не принимают.

Его уязвлённая аханкара (ложное эго) тщательно культивировала явную обиду. Сатьявати, не ищущая одобрения толпы, спокойно шла к своим целям, не оглядываясь на «мусор» чужих мнений. Хани-Даруна же, напротив, был привязан к этому мусору пуповиной невежества. Втайне он был влюблён в Сатьявати, но его аханкара (ложное эго), страшащееся осуждения его нелепого, по их мнению, выбора и насмешек «обусловленных друзей», не позволило ему сделать ни шага навстречу. Он предпочёл безопасную дистанцию наблюдения, где можно было мечтать, тосковать и злиться одновременно. «Если вы настолько скупы, что не можете любить, смеяться или жить полностью, то вы — скряга. Любовь сама по себе безумна», Садхгуру.

Когда же Сатьявати вышла замуж за Дхритару, Хани-Даруна впал в состояние, напоминающее шок. Его скрытый, так и не высказанный «актив» — надежда, что она когда-нибудь обратит на него внимание, — обесценился в одночасье. Он понял, что опоздал. И опоздал не потому, что судьба жестока, а потому, что всю жизнь прятался в тени своей же трусости. 

Сатьявати, движимая карyной (сострадание), предложила ему дружеское общение. Но для его отравленной читты (вибрация сознания) это было не предложением, а приговором. Дружба с той, кого он втайне желал, стала для него горькой пилюлей, которую он так и не смог проглотить. Всю оставшуюся жизнь он лишь наблюдал за её процветанием со стороны: как её Атма-Сара (Сердцевина души) крепла, как её семья росла, как её духовный путь набирал высоту. На встречах выпускников он суетливо ухаживал за ней за столом, бормоча: «Ты отличаешься от всех». Одноклассники, видя это, комментировали: «А ведь вам стоило быть вместе». Сатьявати лишь мягко отшучивалась: «Моей судьбой было выйти замуж за генерала». И в этой фразе не было жестокости — была лишь констатация факта, который Хани-Даруна отказался принять.

Именно тогда, на фоне этого тотального разочарования в собственной судьбе, монотонной неинтересной жизни, в его сердце и проросли те самые ядовитые всходы, которые позже дали смертельный урожай. Иршья (зависть) стала не просто чувством, а образом жизни. Она разъедала его душу, превращая остатки буддхи (разум) в инструмент оправдания собственной никчёмности. «Люди злы в той мере, в какой несчастны», Конфуций.

Хани-Даруна не обладал силой, чтобы созидать и творить. Его дар был иным — он виртуозно насылал «обратные благословения». Это были не проклятия в прямом смысле: он рядил свою ядовитую иршью (зависть) в одежды «дружеского подкалывания» или «мудрого совета». Узнав об успехах Сатьявати, он мог с улыбкой, от которой стынет кровь, произнести: «Как бы твоя кожа не сгорела под солнышком», «Держись в самолёте за поручни покрепче, а то вылетишь в форточку». Но Вселенная, как известно, не различает сарказма. Она считывает чистый импульс — «Сгори!» — и отправляет его в обратный путь, без комиссии и задержек.

Так Хани-Даруна сам стал жертвой собственной астры (оружие). Бумеранг, запущенный им в чужую сторону, вернулся ему же. Только вернулся не в виде абстрактной неудачи, а в самой что ни на есть материальной, ужасающей форме. «Тело может стать средством для духовного роста или препятствием на пути к нему. Тело способно воспринимать всю Вселенную как антенна. Всё происходящее откликается в вашем теле», Садхгуру.

Болезнь пришла к нему не как наказание свыше, а как точное, математически выверенное последствие всей его жизни. «Синдром обратного выгорания» — так могли бы назвать его недуг риши (провидец). Он годами копил в себе яд, предназначенный для других: иршья (зависть) к чужим успехам, злость на чужое счастье, обиду на собственную нереализованность. И этот яд, не найдя выхода, начал переваривать его самого изнутри.

Его физическое тело стало наглядной иллюстрацией к «Бхагавад-гите»: «Тот, кто не умеет радоваться, тот не умеет и жить». Опухоль за опухолью, метастаз за метастазой — словно сама Параматма (СверхДуша), устав ждать его пробуждения, поставила жирную, нестираемую точку в его медицинской карте, продублировав её почерком страдания. «Жизнь — это игра пяти элементов: земли, воды, огня, воздуха и эфира. Самое простое, что можно сделать, чтобы изменить здоровье и фундаментальную структуру тела — это относиться к пяти элементам с преданностью и уважением», Садхгуру.

Здесь даже самый убеждённый циник, читающий эти строки, должен остановиться. Рак — не метафора, а боль, выворачивающая атману (душа) наизнанку. Это бхайя (страх), точащий изнутри. Это беспомощность, перед которой бессильны даже самые опытные врачи. Как бы ни был непригляден путь Хани-Даруны, его финал — это не повод для злорадства, а экзамен для каждого из нас на милосердие.

Сатьявати, узнав о его болезни, не стала говорить: «А я же говорила». В её Атма-Саре (Сердцевина души) не было места такой низкой радости. Она поддерживала с ним связь, общалась, пыталась облегчить его последние дни не наставлениями, а простым человеческим теплом. Ибо такова дхарма (природа, долг) тех, кто пробудился: не добивать упавшего, а подать ему руку, даже если эта рука — последнее, что он видит перед тем, как закрыть глаза навсегда.

Вселенский закон, который Хани-Даруна так и не понял, прост и безжалостен: «Справедливость без милосердия — та же жестокость». Поэтому его история не заканчивается торжеством «я же говорил». Она заканчивается тишиной, тяжёлым, затяжным молчанием, в котором каждый читатель должен спросить себя: «А не рою ли я могилу своими же руками, когда завидую чужому солнцу?».

Хани-Даруна ушёл. Он так и не нашёл дорогу к Атману (духовная сущность живого существа), так и не осознал, что его страдания породила не злая прарабдха (судьба), а его собственный, многократно усиленный эгоизмом взгляд на мир. Он был не злодеем, а трагической фигурой, заблудшей душой, которая так и не услышала голос Параматмы (СверхДуша) за шумом собственных обид.

Пусть земля будет ему пухом. А для нас эта глава пусть станет напоминанием: как коротка жизнь, как бесценно каждое мгновение, данное для того, чтобы проснуться. И как страшно прожить её, так и не поняв, что счастье — это не то, что нужно отнять у другого, а то, что нужно найти внутри себя.

«Ваше тело — это просто кредит, взятый у планеты. Смерть — это когда Мать-земля возвращает себе то, что мы взяли у неё в долг», Садхгуру.