Глава 22. НЕОЖИДАННОЕ ОТКРЫТИЕ: АУРА ШУДР ИНФИЦИРОВАНА ЗАВИСТЬЮ ДО КОСТЕЙ

«Лишь для субъективного счастья важно не сколько у вас денег, а сколько денег у вашего соседа», Курпатов. «Если для того, чтобы испытать счастье, вам надо увидеть нищего, вы будете несчастны, если увидите богатого. Счастье не познаётся в сравнении. В сравнении познаётся ваш ум. Это он делит всё на части, а потом страдает от несчастья», Лао-цзы.

Сатьявати — не та, кого можно завоевать ужином при свечах или дорогим подарком. Она сама решает, кто достоин переступить порог её мира. Как метко заметил однажды Скучающий Богатырь-Брахман, за Сатьявати, если она лишь кивнёт, пойдёт хоть генерал, хоть царь, и сочтёт это высшей наградой. Это, разумеется, сводило с ума всех, кто привык измерять ценность женщины нарядом или готовностью угождать. Майявати, Какубха, многие другие шудры (джива в тамо-гуне) — их мелкие, уязвлённые души видели в этой внутренней силе личное оскорбление. Они пытались принизить её, втоптать в грязь, уравнять с собой. Но можно ли втоптать в грязь алмаз? — Можно лишь ободрать об него свои жалкие руки! Им оставалось лишь шипеть из своих углов, глядя, как её жизнь уходит вперёд, туда, куда им за ней не поспеть.

Сатьявати потратила долгие годы, пытаясь отыскать сложный узор в хаотичном поведении тех, кто её окружал. Она, чья Атма-Сара (Сердцевина души) была закалена на честность и прямоту, ломала голову, анализируя их иррациональную, глубинную злобу.

Разгадка оказалась проста, как удар. Всеми их поступками — от мелких пакостей до глухого саботажа — двигала обыкновенная, тотальная, животная иршья (зависть). Начиная с брата и заканчивая теми, кто называл себя подругами, Сатьявати натыкалась не на стену непонимания, а на кривое зеркало, в котором её сила и красота отражались уродливыми гримасами их собственной ущербности.

Раджа-Мата, этот эталон казарменного контроля, впадала в ступор, когда Сатьявати позволяла себе что-то, чего та не могла иметь. После каждой новой покупки мать срочным маршем бежала на рынок за точной копией вещи. А когда Сатьявати расцвела, сменила облик и стала по-настоящему женственной, мать выдавила из себя единственно возможный вердикт, продиктованный чистейшей завистью: «Раньше было лучше. Всё новое тебе не идёт». Это был не совет по стилю, а крик души, увидевшей, что её вечная подчинённая вдруг стала хозяйкой собственной, яркой жизни. Сатьявати уже не спорила. «Иногда мы молчим не потому что нам нечего сказать, а потому что хотим сказать на много больше, чем кто-то сможет понять…».

Какубха и вовсе возвела иршью (зависть) в ранг ежедневной молитвы. Она твердила: «Я же не завидую!» — что, по вселенскому закону, было прямым признанием своей поражённости этим недугом. Она не раз подчёркивала Сатьявати, что её муж никогда бы не выбрал такую свободолюбивую жену из-за её «непрогибаемого характера». Реальность же была такова, что её необразованный супруг даже не прошёл бы первого отбора в кастинге на звание претендента. Его бы отсеяли ещё на старте. Зато Дхритару Какубха тут же «примерила» на себя, выдвинув гениальный, по её мнению, критерий идеальной пары: они, мол, оба «совы», а значит, созданы друг для друга. Её понимание отношений было до смешного примитивно: вместе поздно просыпаться — значит, союз будет крепким. Она совершенно не понимала главного, что любовь держится на общих приоритетах, интересах, взглядах на жизнь и взаимном уважении. Для неё дружба измерялась не совместным полётом к мечте, а синхронным щёлканьем выключателя в час ночи.

Какубха была живым воплощением бюро контроля за чужими радостями. Любой подарок, преподнесённый Сатьявати от людей, и попавший в поле зрения Какубхи, моментально запускал допрос с пристрастием: «Откуда? И главное — за какие заслуги?». В её мире не существовало обычных даров. Она видела в них лишь доказательства вселенской несправедливости, где ей постоянно не доплачивали. 

Стоило Сатьявати поделиться с кем-то теплом или помощью, Какубха тут же возникала с писком: «А МНЕ?!». Её волновала не нужда, а лишь панический бхайя (страх) упустить свою долю во вселенской раздаче, даже если то, что раздавали, ей было совсем ни к чему. Пределом же всего стало её отношение к собственной дочери. Вместо того, чтобы развивать её, она лишь сравнивала с чужими детьми. Сравнение всего и вся — это и есть первобытный, катастрофичный симптом иршьи (зависть), последняя стадия деградации атманы (душа). Зачем становиться лучше самой, если можно сделать так, чтобы другие не были лучше тебя?

Для Какубхи дочь была не ребёнком, а горячей картофелиной, которую она спешила сбросить в чужие руки. Сначала бабушке, как живому пособию по заеданию одиночества. Затем еë хроническую душевную боль должны были врачевать все адекватные люди в округе. Её ничуть не смущало, что своим нытьём она превратила день рождения Ириды в экстренный сеанс групповой терапии для своего неприкаянного чада. Единственный её личный вклад в воспитание — закупка учебников по школьной программе прошлого учебного года, в наивной вере, что знания передаются через тактильный контакт с обложкой. 

Но вернёмся в прошлое. И как уже упоминалось, самым первым и самым страшным завистником в жизни Сатьявати был её брат. Если зависть остальных была просто фоном, то его ненависть оказалась целенаправленным ядом, разъедающим саму ткань её детства. И если чужих людей Сатьявати просто отсекла от своей жизни, то брата позже простила, с холодной ясностью астрофизика, который разгадал формулу чёрной дыры. «Если ты человеку простил всё, значит с ним окончательно покончено», Вридрих Ницше.

Раджа-Мата, пытаясь выбить из Вриттасура такие же успехи, как у Сатьявати, устроила над ним жестокий «эксперимент», в котором наказанием за плохую учёбу стало тотальное лишение праздника в День его Рождения. И ввиду своего безалаберного отношения к учёбе, как впрочем, и ко всему остальному,  Вриттасур остался без именинного тортика на годы. Это приравнивалось к гашению солнца в личной вселенной ребёнка. Его психика, лишённая опоры, вошла в штопор дикой ненависти ко всему миру и, в особенности, к сестре — живому напоминанию о том, каким он должен был быть. В нём копилась не просто злоба, а термоядерная иршья (зависть) к счастливой жизни сверстников и к интеллекту Сатьявати, который он воспринимал не как дар, а как астру (оружие), направленную против него.

Ко всему прочему, лучшая часть отцовского внимания — те самые рыбалки, тихие беседы, совместные поделки — по умолчанию доставались Сатьявати. Брат же, навсегда приписанный к материнским больницам и отпускам, был лишён главного для мальчика — воспитания отцом. Он видел, как отец строит для сестры целые миры, а ему самому доставались лишь короткие наставления и взгляды сквозь дым материнских истерик. Эта ревность, смешанная с вишадой (отчаяние) и иршьей (зависть), стала горючим для его ненависти. Он ненавидел Сатьявати не только за её ум, но и за её союз с отцом, который мог бы стать и его опорой, но так и остался для него молчаливой крепостью по ту сторону семейного фронта. Эта искусственно созданная воронка сломала его прарабдху (судьба), выбросив на путь того, кто берёт своё силой, обманом и наглостью. Именно этим объясняется его дикая реакция на любой, даже самый малый успех Сатьявати: каждая её победа была вспышкой света, ослепляющей его и без того выжженную атману (душа). Сатьявати давно разорвала с ним все связи, но в самой глубокой глубине своего сердца она хранит к нему отстранённое сочувствие, как к тому, кто сначала потерял внутренний компас, а потом сам же разбился о скалы собственной злобы. «То, что вы можете воспринимать спокойно, больше не управляет вами», Марк Аврелий.

Ещё одним ярким и болезненным примером этой духовной чумы зависти стала крёстная Дивьи, Кутила (в переводе — «Криводушная»). Эта особа не просто завидовала, а существовала в параллельной реальности, где жизнь Сатьявати была её собственным несбывшимся сценарием, который она отчаянно пыталась присвоить. Её главной мечтой был муж, генерал на белом коне, который опустится на одно колено и предложит руку, сердце и билет в безоблачное будущее. Этим идеализированным героем она упорно видела Дхритару. На попытки Сатьявати познакомить её с достойными, но «обычными» мужчинами Кутила фыркала с обидой, будто ей предлагали не ровню, а объездчика лошадей: «Сама вышла за генерала, а меня невесть с кем хочешь свести!». Даже в разговорах её интересовали не дела подруги, а подробности жизни Дхритары, Вриттасура, Раджа-Маты, Майявати, словно она по крупицам собирала пазл чужого быта, чтобы встроить его в своё подобие реальности.

Эта патология, как выяснилось, передавалась по наследству. Мать Кутилы, выйдя замуж за военного, каким-то чудовищным образом довела его до полного распада личности и, по итогу, неизлечимой психиатрии. Кутила, верная ученица, повторила этот манёвр с точностью до диагноза: её собственный муж-капитан сначала ушёл со службы, а потом и вовсе «выпал из реальности», превратившись в бесполезную тень. Даже его собственная мать в отчаянии вопрошала: «Что ты сделала с моим сыном?». Кутила со своей матерью были, как чёрные воронки — всасывали свет, волю и жизнь, перемалывали в пыль и выплёвывали обратно безжизненный шлак, не оставляя шанса на восстановление. Клиентов для подработки, которых Сатьявати в порыве милосердия направляла к ней, таинственным образом «испарялись» по дороге, не доезжая до Кутилы. Видимо, сама прарабдха (судьба) перенаправляла их маршруты в обход этой аномалии, пожирающей чужие судьбы. 

Апофеозом их «заботы» стала попытка связать для Сатьявати и Дивьи шарфы «на счастье». Но, взяв в руки этот подарок, Сатьявати отчётливо ощутила не тепло рукоделия, а липкие нити, пытающиеся набросить на их ауры ярмо чужого несчастья. Подарки были выброшены ещё на пороге, не успев переступить за дверь. После этого связь была плавно, но необратимо оборвана. От греха, от сглаза, от чёрной дыры, пожирающей реальность, на самое безопасное расстояние. «Те, кто занимается чёрной магией, попадают на планету духов и приведений», «Бхагавад-гита».

Иршья (зависть) — диагноз тотальной душевной нищеты, который неизлечим, как самая страшная болезнь. Иршья (зависть) не знает границ. Она простирается от безобидного копирования одежды до попыток буквального, вампирического присвоения чужой прарабдхи (судьба), мужей и жизненной силы. И единственный верный ответ на неё — не борьба, а полное отстранение и уход на расстояние, где её голос уже не слышен. Потому что те, в ком живёт эта чёрная пустота, не заслуживают ни капли твоего света — лишь холодную, безразличную пустоту в ответ. «Когда неправильные люди покидают твою жизнь, начинают происходить правильные вещи», Пауэло Коэльо.

Но есть у этой болезни и другая сторона: если кому-то очень сильно завидовать, Бог услышит потребность и даст возможность в следующей жизни, а может, даже и в этой, побыть в чужой шкуре. И завистник получит всё, чего желал: и чужой успех, и чужую боль, которую никогда не было видно за фасадом благополучия. Божья справедливость жестока лишь для тех, кто не понимает, что такое милосердие. Завистник становится тем, кому завидовал, но платит за это не чужой болью, а своей собственной, которую раньше отказывался замечать. 

«Люди чистят печень и почки, но мало кому приходит мысль почистить голову. Нам всем действительно необходимо промывание мозгов», В.О. Рузов.