Глава 23. НАСЛЕДСТВЕННАЯ МУТАЦИЯ ЗАРОЖДЕНИЯ ШУДРЫ

Раз уж значительная часть этой хроники, как читатели могли заметить, посвящена разбору сущности Какубхи, имеет смысл копнуть глубже и установить, с какой именно помойной обители её занесло в этот мир. Вселенная редко ошибается: такая концентрация духовной нищеты не возникает на пустом месте. Это всегда результат многопоколенной селекции неудачников, тщательного культивирования пороков, передаваемых из рода в род как драгоценное наследство.

Всё началось в туманностях её генеалогического древа, которое больше напоминал скрученный в петлю дефектный ДНК-шланг. Её мать уже не была королевой — максимум, сержантом на отработке за давностью лет. Но принцип «статус женщины определяет значимость мужчины» работал без сбоев. В присутствии матери Какубхи её отец вёл себя в обществе как шут с погремушкой, тогда как с новой второй женой волшебным образом превратился в образец порядочности и такта. Признак очевидный: его изначальная природа была здорова, но прошивка, навязанная матерью Какубхи, безжалостно его коверкала.

От своих предков Какубха унаследовала не богатство и не связи, а повадки базарной торговки, манеры, выдающие в ней шудру (джива в тамо-гуне) с головы до пят, и мировоззрение, ограниченное горизонтом собственной кормушки. Этот душевный недуг оказался настолько заразен, что при тесном контакте начинал точить даже броню Атма-Сары (Сердцевина души). Сатьявати, почувствовав, как её собственные манеры начинают искривляться под давлением этого поля дефектности, была вынуждена предпринять единственно верное решение — дистанцироваться туда, где голос этой «заразы» уже не слышен. «Тот, кто стремится к чистоте, не лечится вместе с больным». Он либо изолирует «заразу», либо исчезает сам.

Оставшись без мужа, мать Какубхи, лишившись источника финансов и энергии, тут же принялась сканировать горизонт в поисках новой жертвы. Детали этой афёры канули в лету, но сама Какубха с пафосом мученицы утверждала, что её взросление прошло под прессом новых мужчин матери и в режиме перманентной обороны собственного достоинства. Классическая подготовка новой генерации шудр (джива в тамо-гуне): мир враждебен, мужчины — мусор, а ты — вечная жертва, и горе тому, кто посмеет усомниться. 

После ухода отца Какубха наложила вето на всех мужских особей вселенной. «Если вы сегодня считаете виноватым за что-то кого-либо, вы заранее отреклись от своего будущего», Садхгуру. Её «первая любовь» стала шедевром творчества убогого ума: отношений вовсе и не было, но трагедия несостоявшейся влюблённости была масштабом вселенской катастрофы. Она сама придумала роман, сама в него поверила, сама же и разочаровалась, когда её воздушный замок не выдержал столкновения с реальностью. После этого фиаско Какубха с пафосом заявила, что её сердце «умерло для любви» навсегда. «Если один человек заменяет другому весь мир, значит своего мира у него не было. Найдите себе занятие, чтобы иметь минимальную внутреннюю жизнь», Лабковский. Более вероятная версия: этого сердца там отродясь и не было, а была лишь удобная легенда для оправдания собственной душевной пустоты.

Она до седых волос не могла простить отца, хотя тот поддерживал с ней связь всю жизнь, и брошенной она никогда не была. Но карма, тот ещё бухгалтер, выставила счёт всем: общий ребёнок в новой семье отца умер от рака мозга — приговор беспощадный и страшный. «Первая трагичная любовь» Какубхи, которую она с упоением вспоминает со слезами, тоже получила кармическое продолжение: тот молодой человек позже разбился на мотоцикле. Вселенная чётко давала понять: то, к чему прикасается эта особа, имеет свойство умирать, и если не духовно — то физически.

Теперь Какубха, как надоедливая оса, кружит вокруг больного и дряхлого отца, вываливая на него ворох незалеченных обид. Ей плевать на его состояние. Ей жизненно необходимо выжать из него последние капли вины, чтобы подтвердить свой статус вечной обиженной. Именно поэтому у неё не оставалось душевных сил на воспитание дочери — все ресурсы пожирала программа «обида и месть». Типичный почерк шудры — перекладывать ответственность и строить из себя верховного распорядителя чужих жизней, не имея права даже на свою собственную. 

Сатьявати так и не смогла понять этой логики: зачем продолжать терзать себя и других, если это приносит лишь боль? Либо прости и иди дальше, либо отвернись и не мучай никого. Но Какубха не способна ни на то, ни на другое. Она — археолог собственных руин, вечно копающийся в обломках детства, не в силах оторваться от места крушения.

Её мать, окончательно запутавшись в версиях своей биографии, после второго развода объявила всем, что она якобы вдова. Условно похоронив живого человека, она попыталась избежать пересудов. Вот он, корень! Наследственная программа: полное бегство от реальности, тотальное неприятие ответственности и патологическая неспособность вложить хоть что-то в отношения. «Быть хорошим и нравственным — далеко не так важно, как просто быть честным с жизнью, с самим собой», Садхгуру. Шудры (джива в тамо-гуне) не развиваются — они присасываются, не строят — пристраиваются, не любят — паразитируют. И Какубха стала идеальным носителем этого родового вируса, доведя его до уровня высокого искусства.

Какубха не любила своего мужа. Это был не муж, а тактический объект под кодовым названием «гарант от одиночества». Главной и единственной миссией этого союза было предотвращение сценария «как у матери» — то есть, чтобы объект не сбежал. Эмоциональная связь, страсть, совместное строительство жизни — это были непонятные помехи на чистой частоте её паранойи.

Что касается близости, здесь царил режим жёсткой экономии. О наслаждении не могло быть и речи — для этого нужно любить, быть женственной, отдавать себя, а не сканировать пространство на предмет предательства. Как можно раствориться в другом, если твой ум на 99,999 % забит обидой на отца, образ которого вшит в подкорку вечным упрёком? Её тело было не храмом, а заброшенным складом, где все двери наглухо заколочены.

Её муж все эти годы прожил то ли с мумией, то ли со Снежной Королевой, чьё ледяное поле гасило любую искру. «Хорошая семья — это не та, в которой нет проблем, а та, в которой учатся их решать. Священный брак отличается от сожительства желанием учиться отдавать, терпеть и заботиться друг о друге», Рузов «Семейная нектарология». Когда он, окончательно замёрзнув, попытался уйти, Какубха применила коронный номер — операцию «шантаж слезами». Но она не вернула любовь, а выпросила отсрочку, выплакав «сохранение семьи». Формально союз продолжился, но их общий бюджет треснул пополам, как и без того призрачная связь. Каждый стал выживать сам по себе, а их брак превратился в совместную аренду жилплощади. Условный секс, судя по истеричной реакции Какубхи на любые намёки о её личной жизни, был благополучно похоронен в тех же катакомбах, что и её способность к близости.

Апофеозом абсурда стал эпизод во время вселенского карантина. Тогда Какубха, словно зачумлённая, стремящаяся распространить свою скверну, заспамила все почтовые ящики Сатьявати одним и тем же изображением: двое в химических защитных костюмах, занимающиеся любовью. Это был не смешной мем, а крик запертой в бронированном саркофаге души — одновременно отчаянная попытка казаться «в теме», неумелая провокация, и кривое зеркало её собственных отношений, где любой контакт был обречён на стерильность. В те дни, когда мир замирал в страхе, она думала не о том, как спасти близких, а о том, как привлечь к себе внимание, пусть даже таким омерзительным способом. «У вас есть фундаментальная свобода — думать, что хотите. Что же мешает вам думать о приятном? Всё, чем занят человеческий мозг — это переработка старых данных. 90 % времени вы думаете о жизни, но не живёте. Вы пришли в этот мир, чтобы испытать жизнь или чтобы поразмыслить о ней? Проблема в том, что вы живёте в психологическом пространстве, которое не связано с реальностью. Вы чувствуете опасность, потому что ваш мир может рухнуть в любой момент», Садхгуру.

Когда же кто-то из наивных знакомых, искренне желая помочь, посоветовал ей «наладить семью» через самую простую и естественную вещь — близость с мужем, — Какубха взвыла. Не от смущения, не от стыда, а от ярости. Для неё этот дружеский совет стал не проявлением заботы, а актом несанкционированного вторжения в её священную зону отчуждения. Она месяц не могла успокоиться, рыская в кругах общих знакомых с воплями, что «кто-то лезет в их постель», где уже много лет царил режим «тише воды, ниже травы» и где единственным активным процессом было взаимное отторжение. Тема эта для неё была не просто больной, но и даже стратегически запретной. Потому что именно с этой выжженной пустоши, с этого эпицентра душевного бессилия и начинался весь парадокс её вечной неудовлетворённости. Нельзя требовать от Вселенной изобилия, закупорив единственный источник собственной творящей энергии. Но шудры не ищут источников — они ищут доноров. И когда донор пересыхает, они остаются одни на один со своим вечным, ледяным одиночеством, виня в этом кого угодно, кроме себя. «Неважно, в каком мире ты живёшь. Важно, какой мир живёт в тебе».

Припоминается и ритуал совместного с подружками похода на рынок, который был для Какубхи особой тактической операцией по добыче ресурсов: пока другие девушки загружали полные сумки для всей семьи, Какубха с трогательной дотошностью отбирала провизию сугубо для себя. Со стороны это смотрелось так, будто на базар занесло бездетную одинокую барышню, а не хозяйку дома. Её принцип был прост и безжалостен: «Люблю себя. Остальные не заслужили». Но и этого ей было мало. Свои трофеи — ту самую вожделенную клубнику или персик — она не несла домой делить с дочерью, а прятала «добычу» на работе, чтобы в уединении, отмыв плод, съесть его втайне от собственной семьи. «Вкус пищи не в самой пище, а в нашем отношении к ней», Рузов. Это был не просто жест лобхи (жадность), а ритуал одиночества, доведённый до абсурда: не делиться ничем, даже с самыми близкими, охранять каждую кроху своего, словно мир — это поле битвы, где каждый сам за себя.

Плодом такой «заботы» стала Какубхила, чьё детство прошло в условиях тотального дефицита: лишений конфет, клубники, игрушек, нарядов. А откуда это взять? — По версии Какубхи для дочери, они же с мужем были «бедные», а дочери просто не повезло родиться в семье миллионеров. Но на самом деле, бедность была не финансовой, а душевной скупостью на простые радости. Сама Какубхила позже вспоминала, что вечно ходила в кофточках, которые давно перестали на ней застёгиваться. Логика матери была безупречна в своей убогости: «А зачем покупать ребёнку новое, если он всё равно растёт?». В её картине мира вложения в будущее потомства были столь же бессмысленны, как полив засыхающего дерева.

Ещё воспоминанием детства для Какубхилы был не дефицит вещей, а дефицит покоя. Её память намертво зафиксировала одну и ту же сцену: её ставят в центре комнаты и начинают орать с нравоучениями о том, «как надо» и «как правильно». Эти недалёкие шудры (джива в тамо-гуне), чей ум с трудом тянул на управление собственной жизнью, свято верили, что крик — это воспитание. Они не понимали фундаментального закона, известного даже детям: ребёнка воспитывает только собственный пример.  

Как можно требовать от дочери порядка, если твой собственный дом — филиал свалки?! Как приказывать учиться, если твой главный навык — искусство увиливания от любой работы?! Как требовать честности, если вся твоя жизнь — это бегство от правды?! Качества — ответственность, уважение, любовь — это не слова, а прошивка, которую ребёнок считывает с поведения родителей. Криком можно запугать, сломать, внушить комплекс неполноценности. Но нельзя вдохнуть в атману (душа) ничего ценного. Нельзя требовать от саженца, который поливают ядом, вырасти в цветущее дерево. И Какубха, поливая свою дочь кислотами вечных упрёков и демонстрируя паттерн тотального эгоизма, с удивлением получила на выходе лишь своё же уродливое отражение — следующее поколение шудр, обученное искусству нытья и паразитирования. Кармический круг замкнулся.

Какубха была живым воплощением парадокса, который можно назвать «шизофренией равенства». Она истерично переживала за «двойные стандарты» окружающих, возводя себя при этом в ранг верховной жрицы справедливости. Её коронной мантрой было: «Я людей не делю, все равны!». Но это святое равенство волшебным образом испарялось, когда дело касалось её собственной дочери. Для Какубхилы существовал отдельный, высочайший стандарт, продиктованный бредовыми амбициями матери. Когда встал вопрос о профессии дочери, Какубха с ходу отвергла работу продавцом. Фраза, вылетевшая из её уст, была шедевром шудрской логики: «У всех дети как дети, а моя на кассе сидеть будет…». В её искажённой системе координат это было не трудоустройство, а социальное падение, публичное унижение её собственного статуса «матери-страдалицы». «Если вы живёте одной логикой, зачем вам жизнь? Жизнь будет красивой, только если вы знаете, когда нужно использовать логику, а когда нужно выйти за её пределы», Садхгуру.

Позже, когда дочь, отчаявшись найти «достойную» работу, устроилась в клининговую компанию, Какубха не испытала гордости за её самостоятельность. Она испытала жгучий стыд и тщательно скрывала это, как постыдную болезнь. Единственной приемлемой профессией в её убогой картине мира была должность «перекладывать бумажки в офисе» — ничего, что требовало бы реальных навыков, усилий или, упаси Боже, работы руками. Всё, что пахло трудом, считалось уделом низших каст, недостойных барышень из её мнимого «высшего общества», в котором она состояла лишь в собственных фантазиях.

Итог этой «профориентации» был закономерен и печален. После нескольких лет тотального обесценивания любого начинания у Какубхилы было на корню убито желание учиться или работать. Зачем стараться, если любой твой выбор объявят мусором, и её творческий потенциал, включая мечту о пении, был хладнокровно задушен на корню. Обоснование было выдано в классическом стиле: «Все артисты — проститутки». Какубха не просто лишила дочь будущего, а методично, шаг за шагом, выжгла в ней волю к самореализации, оставив после себя лишь выжженную пустошь апатии и обиды. Она не хотела, чтобы её дочь стала успешной. Она хотела, чтобы та навсегда осталась рядом — вечным, несчастным подтверждением её собственной «жертвенности».

Но самый тревожный, откровенно паранормальный сигнал поступил уже после череды всех этих историй, словно кармический шторм расчистил эфир для чего-то более тёмного. После наведения «своих порядков» в кабинете Сатьявати — тотального рейда, кульминацией которого стала настройка радиоприёмника на свою любимую волну, — Какубха серьёзно нарушила границы, начав пользоваться личными вещами Сатьявати для гигиены: её полотенцем, мылом, расчёской. Это был не акт бытовой наглости с целью экономии, а целый ритуал, знакомый по мрачной истории с шарфиками, которые когда-то связала «на счастье» крестная Дивьи — Кутила. Тот же паттерн: попытка установить незримую, липкую связь, присвоить чужую энергетическую подпись, навязать свою карму через физический носитель. Это пахло уже не просто шудрской ограниченностью, а самой настоящей чёрной магией — примитивной, инстинктивной, но оттого не менее опасной, при том, что свекровь Какубхи и практиковала какую-то чёрную магию, возможно, что с её подсказки это всё и происходило. И против такого оружия существовал лишь один выход: навсегда выставить Какубху за дверь, без права возвращения, пересмотра приговора, с полным и окончательным аннулированием её права доступа в дом, в жизнь и в энергетическое поле Сатьявати. Любой другой вариант был медленным самоубийством, добровольным согласием стать донором для паразита, плетущего из твоих же волос петлю на твою же собственную прарабдху (судьба).

Но пользование расческой, гигиеническими принадлежностями, настройка радио на свою волну — всё это были лишь цветочки по сравнению с тем особенным ритуалом, который Какубха совершала ежемесячно с завидным постоянством, не пропуская ни одного месяца. Этот ритуал был настолько тёмным и изощрённым, что его истинную природу можно было разглядеть только сквозь многолетнюю призму Джняна-чакшу (Третий глаз). Каждый месяц, строго перед зарплатой, Какубха являлась к Сатьявати с одной и той же просьбой — одолжить каутхи (деньги). Даже если это была небольшая купюра, даже если и возвращалось вовремя, суть была не в сумме, а в самом факте — в том, чтобы просто одолжить, прикоснуться к чужим деньгам именно в тот момент, когда канал Сатьявати был максимально открыт, когда сама Богиня богатства Лакшми уже стояла на пороге с дарами. На первый взгляд — простая бытовая просьба, но на деле — профессиональный энергетический акт перехвата чужой удачи, денежного канала. Каждая купюра, переданная Сатьявати, несла на себе отпечаток её удачи, усилий, божественной математики. Какубха, «вымогая» эти деньги, пыталась получить доступ к «феномену везения» Сатьявати. Чужая удача пахла так сладко…

«Иногда, движимые состраданием, люди дают милостыню нищим. Но если такой человек не достоин этого, то, подавая ему, мы не приближаемся к духовному совершенству. Не стоит давать пожертвования, надеясь попасть в рай», «Бхагават-гита».

Но когда Сатьявати, наконец, осознала природу этого ритуала и перестала давать деньги, случилось нечто удивительное — пришло ощущение освобождения от финансовой кабалы, которую Какубха выстроила за годы общения. Словно с плеч свалился груз, о котором Сатьявати даже не подозревала, пока его не сняла.

А тем временем в штабе Какубхи кипела работа. Её ум, выдающий перлы тактического бессилия, работал чётче любой бюрократической машины. Ранний этап — разведка:

— Внимание, красный уровень! Соседи выставили санки в общий коридор! Это прямая оккупация! Может, нанести удар от МЧС? Пусть штурмуют!

Реальность же, как обычно, отвечала ей простой логикой: после одного мирного «уберите, пожалуйста» санки чудесным образом испарялись. Но нет! Зачем мир, когда можно устроить спецоперацию с привлечением тяжёлой артиллерии?

Дальше больше — её вопросы эволюционировали в шедевры абсурда:

— А если я нажму кнопку «ЖЭС»? Они пришлют десант и конфискуют собаку?

— Нет, пришлют квитанцию с ежемесячным налогом на животное. Поздравляю с пополнением в списке врагов бюджета.

— Тогда вводим код «Соцслужба»! Пусть штурмуют квартиру! Там же грязно!

— Стоп. Если они увидят бардак — ребёнка заберут. А обратная дорога займёт три года, пятнадцать судов и тонну нервов. Ты этого хочешь?

Но Какубха не слышала. Она уже строила сценарии, как зять, этот беглец из трёх браков, нарочно завёл собаку, чтобы насолить лично ей. Хотя всё было проще, чем её параноидальные схемы: мужчина просто устал от семейных драм и алиментов. А собака — его последний друг, у которого нет претензий. 

Однако Какубха уже рисовала в воображении баталии, где она — главная жертва вселенского заговора. «Корень страдания скрыт в сознательном нарушении законов природы, которое вызвано нежеланием признать, что всё является собственностью Господа», «Бхактиведанта». И единственное, что оставалось Сатьявати — откинуться в кресле, вспомнить эти «войнушки» и вздохнуть с горькой усмешкой, поскольку против такого уровня слепоты даже Атма-Сара (Сердцевина души) бессильна. Остаётся только наблюдать, как одинокая шудра (джива в тамо-гуне) объявляет войну всему миру… и с треском проигрывает самой себе. 

Какубха и ранее обожала появляться на людях вся в слезах, демонстрируя вселенскую усталость от несправедливости бытия. Теперь же, когда жизнь подкинула ей по-настоящему серьёзные проблемы, требующие реального напряжения, её тактика обрела новый, утончённый вид. При любой встрече со знакомыми она с театральным вздохом обязательно роняла: «У меня сегодня голова совсем не варит, пришибленная, ночь не спала…». Это был не крик о помощи, а превентивная заявка на скидку на адекватность, на ответственность, на необходимость хоть что-то решать. Она заранее выставляла себя недееспособной, чтобы потом иметь полное моральное право слить любую задачу или нагрузить своей проблемой того, кто по глупости проявит участие. Её «пришибленная» голова была не симптомом, а стратегическим щитом от необходимости включать ум. «Человечество изобрело миллионы способов страдать. Быть Буддой — значит стать наблюдателем за собственным интеллектом», Садхгуру.

После того, как Сатьявати поставила сима (рамки) и обозначила, что они могут остаться только коллегами, читта (вибрация сознания) Какубхи от страха закудахтала: это Ирида, такая нехорошая и неверная подруга, наговаривает на неё Сатьявати. И это было обидно слышать, потому что получалось, что Сатьявати никогда не имела своего мнения — так, «дурочка с переулочка». «В споре рождается не истина, а мигрень. Вовремя сказанное «ДА, КАК СКАЖЕШЬ» сэкономит время и нервы». И тут возникает вопрос: а разбиралась ли Какубха в людях? Или её Джняна-чакшу (Третий глаз) намертво закрыт авидьей (ложное знание), и она действительно слепа как курица? «Самообладание — это когда вместо того, чтобы повысить голос, приподнимаешь бровь».

Истинная шудра не ищет решений — она ищет того, кто решит за него. А когда не находит — проклинает мир за несправедливость. «Не бойтесь трудностей, радуйтесь им, как экзамену радуется хороший ученик», Рузов.

Современный врач, взглянув на Какубху, почесал бы на затылке, но диагноз всё же вынес бы: гистрионное расстройство личности — истерическое, театральное. Вся её жизнь — это сцена, где она играет главную роль — Вечной Страдалицы, Мученицы Вселенского Масштаба. Без зрителей она гаснет, как актёр без рампы. Её слёзы — это не горе, это реквизит. Её обиды — не боль, а сценарий. Она не умеет ни решать проблемы, ни брать ответственность, ни слышать слово «нет». Мир для неё — это зал, где все обязаны аплодировать её страданиям. А когда зал пустеет, она идёт искать новых зрителей — хоть к бывшей подруге, хоть к случайной соседке, хоть к собственной дочери, которой, по её версии, «просто не повезло родиться в семье миллионеров». Лекарства от этой болезни нет. Только одно — выключить свет и уйти со спектакля, который идёт уже пятьдесят лет без антракта.

Естественно, что «гены пальцем не размажешь». И неудивительно, что Сатьявати так же унаследовала от матери ту самую «погромную» энергию — пратапу (сокрушительная сила), способность давить, продавливать, добиваться своего. «Любой, кто с вами сталкивается, вкладывает что-то в вашу голову и уходит. Весь могучий интеллект сводится к простой переработке собранного мусора», Садхгуру. Но если Раджа-Мата устраивала разгромы в собственной семье, разнося в щепки психику мужа и детей, то Сатьявати нашла выход этой шакти (энергия) в другом месте. 

Чтобы сохранить стабильный покой в своём доме, она направила материнский дар не на близких, а туда, где это было не просто безопасно, а необходимо. В Центре квантово-рентгеновского анализа, помимо научных экспериментов и юридического сопровождения научных услуг для сторонних организаций, у Сатьявати была ещё одна, негласная роль, которую можно было назвать деликатно — «специалист по урегулированию дебиторской задолженности», а проще — коллектор, но не с битой и угрозами, а тот, чья астра (оружие) — голос, будто сама Богиня речи Сарасвати благословила его: тембр, интонация, железная уверенность и абсолютное знание, что дхарма (природа, долг) на её стороне. Она вышибала деньги с должников-неплательщиков тех фирм, что пользовались услугами Центра. И делала это так виртуозно, что в Центре никогда не было проблем с выплатой зарплаты: Сатьявати вовремя обеспечивала закрытие договоров и поступление лакшми (материальные ресурсы). Заказчики-неплательщики боялись её голоса по телефону, в котором слышалась сила, с которой шутить не стоит. Вот это — мощь и тембр. Не крик, не истерика, а спокойная, давящая уверенность, перед которой любые отговорки рассыпаются в прах.

Так Раджа-Мата, сама того не подозревая, воспитала не жертву, а кшатрия (воин). Только боец этот выбрал поле битвы не дома, а там, где её дар приносил мир и каутхи (деньги), а не слёзы и разрушенную прарабдху (cудьба). «Если не можешь от чего-то отказаться, научись это правильно использовать», В.О. Рузов.