Глава 28. ВЫХОД ИЗ ИГРЫ С МОЛИТВОЙ

После того как жизнь Сатьявати перестала быть полем непрерывной внутренней битвы, а её внутренний мир начал напоминать не осаждённую крепость, а ухоженный сад, её потянуло не к новым сражениям, а к Источнику, к тому, что стояло за её Атма-Сарой (Сердцевина души), к тому, о чём шептали древние писания, но так редко говорили вслух простые люди.

Однажды, в тихий вечер, когда Дхритара возился на кухне с очередным «стратегическим запасом» круп, а Дивья с Аргоном смотрели какой-то сериал, Сатьявати достала с полки книгу, которую давно не открывала, «Бхагавад-гита как она есть». На обложке — джнани (мудрец) с чётками, санньяси (отрёкшийся от мира) в шафрановых одеждах, Шрила Прабхупада (духовный учитель, переводчик ведических писаний). Сатьявати села в кресло, открыла страницу наугад и начала читать. Но в этот раз строки не задерживались в уме, а падали прямо в сердце, как семена в разрыхлённую землю.

И тогда случилось нечто странное: Сатьявати закрыла глаза, и вдруг почувствовала, что не одна — напротив сидел Шрила Прабхупада, не в мистическом сиянии, не на троне, а на простом деревянном стуле, сложив руки на коленях. Глаза — ясные, как утреннее небо, улыбка — не насмешливая, не снисходительная, а та, от которой хочется плакать и смеяться одновременно. 

— Ты меня звала? — спросил он, и голос его был как тёплый хлеб — простой, питательный, без лишних слов.

— Не знаю, — честно ответила Сатьявати. — Может быть. Всю жизнь звала, только не знала, кого.

Он кивнул, и в этом кивке было столько принятия, что у неё отлегло от сердца.

— Ты прошла долгий путь,  — сказал он. — Не тот, что показывают на глобусе, а тот, что вытаптывается ногами, когда вокруг — болото, а впереди — туман. Расскажи.

И Сатьявати, сама не ожидая от себя такой простоты, выдохнула:

— Я устала, не от дел — от людей, от того, что они не хотят просыпаться. Я вижу, как они мучают себя и других. Я пыталась помочь: одних спасала, других просвещала, третьих просто терпела. И что в итоге? Они остались при своём. А я… я стала жёсткой, циничной. Я называю это «Атма-Сара», но иногда кажется, что это просто броня, которая приросла к коже.

Прабхупада не засмеялся, и не сказал «всё пройдёт» или «ты слишком много на себя берёшь». Он просто слушал, и в этом молчании было больше джняны (мудрость), чем в любых словах. 

— А помнишь, — сказал он наконец, — ту историю из «Бхагаваты» про слона и крокодила?

— Гаджендру? — переспросила Сатьявати. — Как крокодил схватил слона за ногу, и тот молился Господу тысячу лет?

— Да. Вот и ты — тот слон. А твои… как ты их называешь? Раджа-Мата, Вриттасур, Какубха — это крокодилы, вцепившиеся в тебя мёртвой хваткой давно, ещё с детства. И ты боролась, тянула, пыталась вырваться силой, разодрав в кровь собственную плоть. Но Гаджендра победил не потому, что стал сильнее крокодила, а потому, что перестал рваться в этой бессмысленной схватке — и воззвал к Источнику, не для того, чтобы крокодил исчез, а чтобы самому обрести силу, перед которой любая хватка становится пустотой.

— Я молилась, — тихо сказала Сатьявати. — Всю жизнь.

— Молитва молитве рознь, — сказал Прабхупада, и его глаза стали серьёзными. — Одна молитва — это крик отчаяния: «Господи, убери их с моего пути! Защити меня! Сделай так, чтобы они меня не касались!». А другая — «Господи, дай мне сил не пропитаться их ядом. Дай мне мудрости не отвечать злом на зло. Дай мне высоту, с которой их укусы — просто комариный писк». Ты какой молилась?

Сатьявати задумалась. Вспомнила все эти годы: мать с ремнём, брата с его бесконечными претензиями, подруг, которые пили её энергию как сок, коллег, плетущих интриги. Она никогда не просила изменить их, никогда не требовала, чтобы они стали другими, никогда не взывала к небесам с мольбой о щите, который отделил бы её от их прикосновений. Она всегда принимала всех такими, какие они есть. Это было её странное, необъяснимое свойство, которое так бесило окружающих, особенно тех, кто привык раздавать советы направо и налево.

Сатьявати молчала, не потому, что боялась, а потому, что с детства усвоила одну простую вещь, которую другие, кажется, не понимали вовсе: нельзя изменить человека, который сам не хочет меняться. Да и не нужно. Каждый идёт своим путём, каждый пожинает то, что посеял. А лезть в чужую карму с советами — это не помощь, а насилие. Самое тихое, самое благонамеренное — но насилие. Она видела, как другие, те самые «доброжелатели», с упоением учили жить свою дочь, мать, подругу, соседку. Как искренне верили, что знают, «как правильно», и, как в итоге получали только обиды, сопротивление и пустоту, потому что никто не любит, когда в его душу лезут с указкой.

Сатьявати же поступала иначе — она просто была рядом, смотрела, слушала, помогала, если просили, но никогда не навязывалась. Принимала людей такими, какие они есть, со всей их гнильцой, завистью, глупостью, жестокостью, и не пытаясь переделать и что-то в них подправить. Это было её главное оружие и её главное утешение. Она не тратила силы на чужие перемены, её силы ей были нужны только на свою собственную внутреннюю работу.

И именно поэтому, когда она открыла рот, чтобы ответить Прабхупаде, слова пришли сами собой, простые, честные, без прикрас:

— Вторая, — сказала она после долгой, тяжёлой паузы. — Всегда вторая молитва. Я никогда не просила убрать их с дороги. Я не молила о стене, которая отделит меня от их рук и их слов. Я просила об одном — чтобы моя собственная сердцевина не треснула, чтобы я не стала такой, как они, чтобы я могла смотреть на их жестокость и не отвечать жестокостью, чтобы я могла принимать их такими, какие они есть, и при этом не рассыпаться на куски.

Она замолчала, собираясь с мыслями:

— Наверное, поэтому они меня иногда и бесят, — добавила она тише.

Прабхупада улыбнулся, долго, светло. И в этой улыбке было что-то, от чего Сатьявати вдруг поняла — он знал, что она не такая, как все. Что с самого детства, когда другие дети играли в куклы и машинки, она сидела по вечерам на подоконнике и смотрела на звёзды, пытаясь понять: зачем всё это? Для чего живут люди? Почему они так странно себя ведут? Зачем обижают друг друга, если потом всё равно умрут? Почему никто не может ответить ей просто и ясно? В чём смысл жизни? Что такое Истина? Почему все взрослые: и мать, и учителя, и все окружающие — отделываются общими фразами: «Так надо», «Так принято», «Вырастешь — поймёшь»? Она не понимала тогда, и не приняла этих ответов, потому что они были пустыми, и слишком простыми для такой сложной организации жизни, начиная с устройства и функциональности обычной клетки, атома. «Идея о том, что человек живёт долго, и это хорошо, — не такая уже и правильная. Мы даже не задумываемся, что мы вообще можем из этого мира вынести. Мы исследователи этого мира, а не его постоянные жители. Драгоценность — это выход из этого мира. Выход этот не физический, а внутренний. Он скрыт от нас в поисках смысла жизни. Разум — это понимание того, что если есть мир больных, значит есть мир и здоровых», В.О. Рузов. И Сатьявати  стала искать сама, через книги, через боль, через вишаду (отчаяние), через тысячи «почему», на которые никто не хотел отвечать, да и не знал как. И, в итоге, нашла, не всё сразу, не вдруг, но нашла. И теперь сидит здесь, перед самим Шрилой Прабхупадой, и чувствует, что все те годы поиска не были напрасны.

— Вот видишь, — сказал он, и в его голосе зазвучала не просто похвала, а что-то большее — узнавание. — Ты уже тогда была на полпути. Не потому, что кто-то тебя научил, а потому, что твоя атмана (душа) помнила, что не надо лезть в чужую карму. Помнила, что истина — внутри, а не снаружи, помнила, что любые советы — это чаще всего просто способ сказать: «Я лучше тебя знаю, как тебе жить». А ты никогда так не считала, а искала смысл для себя, и никому его не навязывала. Это и есть начало настоящего пути. «Не тот, кто много говорит о Боге, приближается к Нему, а тот, кто честно ищет Его в Тишине своего сердца».

Он наклонился чуть вперёд, и его глаза стали серьёзными, такими, которые видели насквозь и прошлое, и будущее, и все тайные уголки атманы (душа):

— Я хочу сказать тебе главное, что забывают все эти «просветлённые» гуру с обложек. Те, кто кричит об осознанности на каждом углу, но при этом не может спокойно посмотреть на то, как сосед паркуется не так, как надо. Запомни, Сатьявати, — он сделал паузу, и в этой тишине, казалось, замер весь мир. — Ты не сможешь спасти мир, и не потому, что ты слабая, а потому, что мир не хочет спасаться. Кали-Юга — это время, когда люди сами выбрали страдание. Они хотят болеть, чтобы их жалели. Они хотят врать, чтобы чувствовать власть. Они хотят завидовать, потому что это единственный способ почувствовать себя хоть сколько-нибудь живыми. И твой долг — не вытаскивать их из этого дерьма против их воли. Твой долг — оставаться чистой самой, как лотос, который растёт в болоте, но не пачкается. И когда другие увидят, что это возможно, кто-то, быть может, захочет последовать твоему примеру, а кто-то — нет, и  это не твоя забота, это их карма.

Сатьявати слушала, и каждое слово падало в неё, как камень в воду, расходясь кругами. Именно это она всегда чувствовала, но не могла сформулировать. Именно это и было её главным отличием от всех этих «спасателей», «учителей», «наставников», которые только и знали, что раздавать указания, как жить другим. Она никогда не была такой. Она просто жила, искала, шла. И теперь, когда она оглянулась назад, она увидела, что её путь был не ошибкой, не мутацией, не странностью, а тем самым даром, о котором говорится в писаниях, но который так редко встречается в жизни.

— А как же любовь? — спросила она, почти шёпотом. — Я люблю Дхритару, Дивью. Но чувствую, что могу любить и шире. Это… не грех?

Прабхупада рассмеялся. Тихо, по-доброму, и в этом смехе не было ни капли осуждения:

— Грех, — сказал он, — когда любовь становится привязанностью. Когда ты говоришь: «Я люблю только своего мужа и свою дочь, а остальные пусть горят в аду». Это не любовь, а контракт. А настоящая любовь — она как солнце, светит на всех одинаково. Но это не значит, что каждый может выдержать этот свет. И те, кто не выдержал, они сами ушли в тень. И это не твоя вина, это их выбор. И знаешь что?

Сатьявати подняла глаза.

— Ты ищешь смысл жизни с детства, потому что твоя атмана (душа) голодна, но не по еде — по Истине. И обычные ответы, которые дают люди — «живи как все», «не высовывайся», «главное, чтобы дети были сыты» — они для тебя как пустышка для голодного. Они не насыщают, и никогда не насытят, потому что ответ на главный вопрос не живёт на этой кухне, среди пересудов и быта. Он в сердце, внутри. И ты это всегда знала, поэтому не слушала тех, кто говорил: «успокойся, будь как все». Ты искала дальше, и нашла. А теперь — живи, не оглядываясь, не оправдываясь, не доказывая. Просто живи с Кришной в сердце, а всё остальное приложится.

— А как же жить без чувства долга, если есть возможность раствориться и стать «никем»?

— Ты не станешь никем, — сказал Прабхупада. — Ты станешь собой, тем, кем тебя задумал Кришна, а не тем, кем тебя лепила мать с ремнём, или подруга-вампир, или брат-эгоист. Ты уже прошла этот путь, теперь пришло время не просто выживать, а жить по-настоящему, с широко открытыми глазами, и с сердцем, которое не боится разбиться, потому что знает, что оно уже целое, и ни от кого не зависит.

Прабхупада замолчал, давая словам осесть.

— Знаешь, что самое страшное в Кали-Югу? — спросил он вдруг. — Не война, не ложь, и даже не предательство. А привычка страдать, обижаться, искать виноватых. Люди настолько привыкли быть несчастными, что когда приходит счастье, они его не узнают, отворачиваются, идут назад, в знакомую боль. Ты была другой, ты не привыкла, ты искала выход. Поэтому ты здесь.

— А крокодил? — спросила Сатьявати после долгого молчания. — Что стало с крокодилом? В притче его никто не жалеет. Он просто исчезает после того, как Гаджендра освобождается. Но ведь он тоже джива (живое существо). Он — тоже часть лилы (божественная игра).

Прабхупада посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом.

— Ты готова услышать ответ, на который ушла целая жизнь?

Сатьявати кивнула.

— Крокодил не враг, — сказал он. — Крокодил — это хватка. Та самая, которая держала тебя за ногу, пока ты не вспомнила, Кто ты. Он не выбирал быть крокодилом — такова была его роль в этой лиле. И когда Гаджендра освободился, крокодил… просто отпустил, не по доброте, а потому что его роль закончилась.

Сатьявати закрыла глаза. Перед ней стоял Вриттасур — маленький, злой, потерянный, привязанный к ней матерью как хвост, лишённый отца, свободы, своей стаи.

«Он не выбирал быть крокодилом», — тихо повторила она.

— Ты жалеешь его? — спросил Прабхупада.

— Да, — ответила она, и это «да» вырвалось раньше, чем она успела подумать. — Жалею. Но не за то, что он творил будучи взрослым, а за то, каким он был ребёнком. У него не было отца в том смысле, как у меня. У него не было свободы, как у меня. И это изменило всё.

Она помолчала, собираясь с мыслями:

— У него нет способности к долгой привязанности. Он не удерживает близость, как решето не удерживает воду. А я — экa-прийя (однолюб, верный одному), способная любить одного человека всю жизнь, и мне не нужно искать замену. Он же мечется, не в силах вынести Тишину рядом с одним и тем же лицом, потому что ему никогда не давали этой Тишины. Его всё время куда-то водили, за кем-то приставляли, что-то поручали проследить. Он никогда не был наедине с собой, в покое. А как это важно для жизни иметь постоянные долговременные связи, и не только семейные, а к примеру, свой стоматолог, свой туроператор, свой сантехник, свой парикмахер.

Прабхупада молчал.

— Я выросла с Атма-Сарой (Сердцевина души), — сказала Сатьявати твёрдо. — А Вриттасур, которого лишили всего, кроме материнского контроля и унизительной привязанности, вырос тем, кем вырос. Я не оправдываю его поступки, но на данный момент я вижу что он не монстр а сломанный человек. И мне его бесконечно жаль. Он просто стал неудачником, даже можно сказать, неполноценным человеком. Социопатами не рождаются, ими становятся. 

Прабхупада тихо сказал:

— Теперь ты видишь не только свою боль, но и его. Это и есть каруна (сострадание). Не сладкая жалость, не желание спасти, а трезвое видение: другой страдал иначе, но достаточно, чтобы ты перестала быть его судьёй.

— Я прощаю его поступки, — твёрдо сказала Сатьявати. — Но не вернусь к нему. Туда дороги нет, это прошлое.

— И не надо, — кивнул Прабхупада. — Прощение — это не возвращение в ад. Прощение — это перестать тащить ад в себе. Ты освободилась, а его карма — его путь. Но теперь, когда ты видишь в нём не чудовище, а сломанного ребёнка, ты…

— …я свободна окончательно, — закончила Сатьявати.

Прабхупада улыбнулся.

— Теперь — да.

Он поднялся так, как будто вырос из стула, оставаясь сидеть. В этом была какая-то странная, непостижимая лёгкость.

— Мне пора, — сказал он. — Но запомни, что Кришна никогда не даст тебе испытание, которое ты не сможешь пройти. Если он послал тебе этих людей — Раджа-Мату, Вриттасура, Какубху — значит, ты была достаточно сильной, чтобы не сломаться. И ты не сломалась, но и вышла из этого круга не с пустыми руками, а с Атма-Сарой (Сердцевина души), с тем самым стержнем, который теперь никто и ничто не согнёт. И знаешь, почему ты его не сломала? Потому что ты с самого начала знала, что он твой, и никому не принадлежит, только тебе и Кришне.

— А они? — спросила Сатьявати. — Они тоже… часть Его плана?

— Кришна — автор этой лилы (божественная игра), этого божественного спектакля. Ты — главная героиня, а они — актёры, которые сыграли свои роли так хорошо, что ты почти поверила в реальность их зла. Но это была просто игра. Но теперь игра закончена. Ты можешь выйти из зала и больше не покупать билеты на их спектакли. И запомни последнее, — Прабхупада шагнул в сторону, и его образ начал таять, как утренний туман над рекой. — Не будь слишком строгой к себе. Ты имеешь право злиться, уставать, иногда быть «неправильной». Ты не богиня, а живая атмана (душа). И Кришна любит тебя не за твои заслуги, а просто так, потому что ты — его часть, его искра. Помни об этом и продолжай искать. Не ответы — они уже есть. А Его, в каждом дне, в каждом вздохе, в каждом человеке, который встречается на пути. Даже в тех, кто делает больно, потому что и они — тоже Он, просто они об этом забыли. 

Прабхупада растворился в воздухе, а Сатьявати сидела в кресле, с открытой книгой на коленях, и слёзы текли по её щекам, но не горькие и не обидные, а светлые, очищающие, долгожданные. Сатьявати вдруг с ошеломляющей ясностью поняла, как много сил она потратила на то, чтобы быть нужной. Ей казалось, что её роль — быть опорой для матери, совестью для брата, спасательным кругом для подруг. Но правда, которую Курпатов формулирует с хирургической точностью, открылась ей в этот миг: «Если человек думает, что его жизнь кого-то интересует, кроме него самого, он заблуждается. Даже близким мы нужны лишь в каком-то качестве». Это был приговор. Раджа-Мате нужна была не дочь, а функция «мусорного ведра» для обид. Вриттасуру нужна была не сестра, а функция «донора» и «безотказной вещи». Майявати нужна была не подруга, а функция «трамплина» для карьерного роста. Все они интересовались жизнью Сатьявати ровно до тех пор, пока она выполняла эту функцию. Как только она переставала быть удобной — её «отключали», как ненужную программу. Осознание этого было не горьким, а освобождающим. Оно окончательно разорвало ту последнюю, самую тонкую нить ложной ответственности за чужие души. «Если я им нужна лишь «в каком-то качестве», — подумала она, — значит, я свободна. Я могу выбирать это качество сама. Или не выбирать вовсе, уйдя в Тишину».

Дхритара заглянул в комнату:

— Ты чего? Плачешь?

— Нет, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Просто дышу, впервые за много лет просто дышу.

Он ничего не сказал, подошёл, молча обнял, и они так и стояли — генерал-пессимист и его странная, несгибаемая, наконец-то свободная жена. А за окном всё так же шумела Кали-Юга: кто-то с кем-то ссорился, кто-то кому-то завидовал, кто-то кого-то обманывал, кто-то, как всегда, раздавал советы тем, кто их не просил. Но всё это было уже не про Сатьявати, потому что она вышла из игры.

Вечером, лёжа в кровати, Сатьявати прошептала в темноту:

— Спасибо тебе, Шрила Прабхупада, за то, что пришёл, что сказал, что напомнил, что я не одна.

И ей показалось, что в ответ где-то глубоко в сердце зажёгся маленький, тёплый, неугасимый огонёк.

— Харе Кришна, — выдохнула она, и заснула без снов.

Только Тишина, покой и присутствие Того, Кто всегда был рядом. Просто она раньше слишком громко кричала, чтобы Его услышать, и слишком много слушала тех, кто говорил не о Нём.